БлогЧитайте, возможно Вам придет мысль тоже что-нибудь написать!?

Glagolev

Об авторе

Автор этих остроумных наблюдений – выпускник Факультета почвоведения МГУ (Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова) Михаил Владимирович Глаголев. «Индивидуальная особенность» Михаила Владимировича - он совершенно не может отказать кому-либо, кто просит его выполнить какое-либо исследование и для этого берет его на работу в какую-либо организацию. В результате он вынужден работать в пяти местах на различных должностях по нескольким специальностям. И как же мне в двух словах сказать - кто он? Нет, в двух словах - невозможно. Поэтому просто перечислю.

С 2004 г. Михаил Владимирович работает на Факультете почвоведения МГУ, ныне - в должности старшего научного сотрудника. Но в 2007 г. его пригласили еще и на каф. "Динамики окружающей среды и глобального изменения климата" Югорского государственного университета (ЮГУ), где в настоящее время он работает в должности ведущего инженера. На официальном сайте ЮГУ указано, что он имеет ученое звание "доцент", однако сам Михаил Владимирович это отрицает и говорит, что на этом сайте можно еще и не такое прочесть, например, там указано, что, будучи ведущим инженером, он является заведующим кафедрой биологии (см. http://www.ugrasu.ru/education/institutions/rec-environmental-dynamics-and-global-climate-change-the-unesco-chair/novaya-stranitsa.php), а этого, конечно, не может быть. Но, действительно, с 2011 г. он вынужден работать еще и ведущим инженером кафедры биологии ЮГУ - читать два курса лекций ("История и методология биологии" и "Математическое моделирование биологических процессов"). Кроме того, с 2011 г. Михаил Владимирович работает в должности ведущего научного сотрудника в Институте лесоведения РАН. Наконец, с 2014 г. он работает в должности старшего научного сотрудника еще и на механико-математическом факультете Томского государственного университета. Соответственно, очень широк и спектр его научных интересов. Если судить по его докладам на конференциях, статьям и книгам, то он занимается вопросами микробиологии, экологии, математического моделирования. Мировую известность Михаил Владимирович обрел в области экологии - в изучении эмиссии и поглощения метана почвами. Это и неудивительно, поскольку за последние 20 лет он ежегодно организовывал экспедиции по изучению эмиссии метана из почв Васюганского болота, других болот Сибири и Европейской части России, причем, не только организовывал, но и сам работал в них. Несколько его экспедиций проводилось совместно с сотрудниками Института оптики атмосферы им. В.Е.Зуева (ИОА), г.Томск, что и позволило мне, с помощью Михаила Владимировича, собрать эти скудные сведения из его биографии. Ниже печатаются наброски к будущей книге.

Сваткова Г.А., инженер ИОА

 

Предисловие

Писать саму книгу было не так сложно – просто описывал свои встречи с разными людьми. А вот название… как же его придумать? И даже если удастся что-то придумать, то ведь сразу покажется, что можно было найти более хорошее название. Как же быть? Я всегда был уверен, что объективно никаких проблем нет. Проблема - это лишь наше субъективное восприятие. Как придумать название? Да очень просто! Открыть любую книгу на первой попавшейся странице и взять одно-два слова из той строчки, на которую упадет взгляд. Так, что мне попалось? Господи! «Современные физические и химические методы исследования почв». Представляю, какое будет название! Но, тем не менее…открылась на 113 странице. «Сравнительно-географическое изучение ОВ почв при стандартизации условий эксперимента позволяет объяснять индивидуальные особенности…» Стоп! «Индивидуальные особенности»! Вроде бы и по смыслу подходит. Ну, пусть будут «Индивидуальные особенности».

Теперь один щекотливый вопрос. Фамилии всех моих героев - вымышленные, так что какие-либо совпадения с реальными персонажами – это совершеннейшая случайность.

1. Александра Ивановна Носолова

В мои студенческие годы практикум по физике почв в нашей группе  вела «Носоловушка» (для молодого поколения, которое ее не застало, могу предложить вспомнить хорошо им известную Евгению Ивановну – это почти копия бабушки Носоловой в молодости, так что просто представьте Женю в старости). За несколько занятий до конца практикума Носолова полностью объяснила нам расчет Основной Гидрофизической Характеристики почвы (ОГХ). По-моему, в наше время практикум по физике почв этим и заканчивался, и на следующем занятии мы (группа студентов кафедры биологии почв) практически все сразу Александре Ивановне сдали, поскольку были самой "ботанской" группой (хотя тогда такого термина я еще не слышал). На следующем занятии Носолова сказала, что мы молодцы, но поскольку 2 человека еще не сдали, то она "любезно объяснит нам еще разочек" (это ее терминология). Надо сказать, что из двух несдавших одна студентка (Света Манина) болела, но хотя бы для второго (Сена Тена Хо) полезно было прослушать объяснения еще раз (повторяю, что все мы – остальные – уже сдали). На следующем занятии и Хоша сдал, но Носолова сказала, что раз Манина не сдала, то она расскажет нам ОГХ в третий разик. Это помогло уже и Маниной все сдать. Однако когда и на следующем занятии Носолова сказала, что расскажет нам в четвертый разик (мы закричали, что сдали уже все, а она ответила, что сегодня забыла свою тетрадочку и не может проверить эту информацию)... Вобщем, Игорь Щинцев, не спавший ночью и готовившийся к какому-то зачету, заснул прямо на занятии у Александры Ивановны. Она с интересом смотрела на него, а потом принялась будить. Это описать нельзя – надо было видеть. Итак, глядя на ее попытки разбудить Игоря, я засмеялся. Она оставила попытки и воззрилась на меня. "Глаголев, почему смеетесь?". Действительно, а почему я смеюсь? Что тут смешного? Наверное, просто такое хорошее, приподнятое настроение из-за весны! "Александра Ивановна, да ведь весна, настроение хорошее – вот и радуюсь!". "Интересно, Вам пальчик покажи – Вы засмеетесь". Я представил ее толстенький трясущийся пальчик и дико засмеялся (таким я был тогда глупым). Она же, будучи великим экспериментатором, действительно стала периодически подсосывать мне пальчик и наблюдать за нарастанием смеха, а в результате довела меня просто до истерики. Но тут с ней что-то случилось, она вся затряслась еще пуще прежнего и пулей вылетела из аудитории. Мы посидели минут 20, но она не вернулась, и мы разошлись по домам. Однако надо сказать, что мы с Щинцевым не досдали ей какую-то первую работу практикума – то ли грансостав, то ли еще какую-то фигню... Наше занятие было в субботу, а в понедельник пришли досдавать, когда занятие у студентов с кафедры географии почв. Ждем, ждут географы, Носоловой нет. Ждем минут 20. Нет. Тут приходит ее лаборантка (удивительно, но – тоже Александра Ивановна, правда, не Носолова, а Песнева). Эта лаборантка нам всю жизнь говорила, что она помнит каждый свой шаг, каждого студента (правда, когда мы просили ее рассказать что-нибудь о студенческой жизни нынешних великих ученых, она нам почему-то только про родителей Эбштена каждый раз рассказывала, и только совершенно невразумительное, а именно: "Что ты, что ты, что ты, что ты..." - о чем бы не говорила, это она всегда так фразу начинала, а потом переходила к содержательной части: "Уж как Колечка Леночку любил, ой, что ты, что ты.., а уж как она его..., ой что ты, что ты...". Так вот, эта Александра Ивановна, которая якобы помнила все и всех поворачивается вдруг к Игорю Щинцеву (который с биологии почв, как и я) и говорит: "Что ты, что ты, что ты, что ты..., дорогие мои географы, что было, что было. В субботу здесь хулиганили хулиганы-биологи – Глаголев и Щинцев. Щинцев... заснул на уроке Александры Ивановны, а Глаголев..." - тут она перешла на зловещий шепот: " Глаголев... Смеялся над Александрой Ивановной! В результате у Александры Ивановны произошел нервный срыв и ее поместили в психиатрическую лечебницу! Так что занятий не будет!". Господи! Как же так! Неужели мой невинный смех мог привести к такому печальному исходу? Надо же что-то делать… Но что? Как вернуть Носоловушке психическое здоровье, отнятое у нее, как теперь выясняется, мною? Ничего разумного в голову не приходило, кроме того, чтобы пойти в ее лечебницу и хотя бы извиниться (хотя вряд ли это поможет). К счастью, в этот самый момент открылась дверь и на кафедру протиснулась (а она была необычайно полной) веселая Александра Ивановна (Носолова), как всегда напевающая песенку. Я совершенно обалдел и от недалекого ума не нашел ничего лучшего, как сказать: "Так Вы ведь, помещены в психиатрическую клинику..." "Да, но я выздоровела и опять люблю Вас, мои дорогие Глаголев и Щинцев!"

2. Валерий Прокопович

Валерий Прокопович работал всего лишь шофером в одном институте Российской Академии Наук. И чаще всего обращались к нему даже не Валерий Прокопович, а просто Прокопыч. Он не был ни кандидатом, ни, тем более, доктором каких-либо наук. Но он был… Он был соседом (по даче) директора института, академика Ильи Мамедовича Негаджиева. Причем соседом он был ни день и ни два.

Однажды мне довелось довольно долго жить на полевом стационаре, принадлежавшем институту Ильи Мамедовича. Стационару этому уже Бог знает сколько лет, и с каждым годом все сильнее и сильнее стал проявлять себя ужасный второй закон термодинамики, который, в двух словах, говорит о том, что система стремится к состоянию с большей энтропией, т.е. к состоянию большего хаоса. Еще недавно ровные, строго упорядоченные полосы рубероида, покрывавшие крышу, постепенно превратились в хаотичный набор кусочков, покрытых хаотичной системой дырочек. Печка в бане, еще недавно лучшей в поселке, прогорела и вместо того, чтобы топиться по-белому (когда дым упорядоченно уходит в трубу), стала топиться по-черному (что опять же свидетельствует о торжестве энтропии, поскольку частицы дыма хаотично распределяются во всем помещении). Крыльцо… Гм, вообще-то не одно крыльцо, а все, э-э… К сожалению, у слова крыльцо, видимо, нет множественного числа. Очень неудобно, поскольку если сказать, что покосилось и развалилось одно крыльцо, то, вроде бы, и ничего страшного, подумаешь – одно крыльцо! Но дело в том, что покосились и развалились все… Ага, эврика! Крылечки. Итак, все крылечки хаотически покосились и некоторые даже развалились. 40-литровые алюминиевые фляги, упорядоченно стоявшие в бане, были украдены и сданы в качестве цветного металла (любому физику ясно, что при плавлении энтропия увеличивается, так что и здесь – козни второго закона). Можно было бы и дальше продолжать описывать торжество второго закона на территории стационара, но все уже и так ясно. Ясно это было и академику Негаджиеву, пославшему специальную бригаду для борьбы со вторым законом термодинамики, а говоря попросту – для того, чтобы покрыть крышу, восстановить крылечки, заложить печку и т.п.

Бригада состояла из четырех человек. Во-первых, Прокопыч. Вторым был Денис Семенович. В институте он работает кем-то типа рабочего (конечно, словосочетание «работает рабочим» звучит не очень хорошо, но, во-первых, я питаю некоторую слабость к подобным выражениям, после того как в 1993 году услышал по телевизору, как одна дама комментировавшая штурм Белого Дома, сказала что-то типа «Вы понимаете, Белый Дом надо штурмовать, ведь там засела банда… банда…», тут она запнулась, задумавшись, какая же банда засела в парламенте, но через секунду победно закончила - «банда бандитов»; во-вторых, если сказать «числится рабочим», это будет иметь такой оттенок, как будто Денис Семенович числится, получает зарплату, но не работает). Третьим был Владлен - директор институтского музея. И, наконец, четвертым был зам. директора института Павел Никодимович. А теперь позвольте, уважаемый читатель, задать Вам вопрос. Как распределяются роли между членами этой бригады? Кто что делает? Готов поспорить, что Вы думаете, будто Павел Никодимович, будучи заместителем директора (кстати, Илья Мамедович в это время опять лежал в больнице) осуществлял общее руководство, Денис Семенович, будучи рабочим, исполнял свои прямые обязанности, т.е. работал – крыл крышу, чинил крылечки и т.п., Прокопыч, будучи шофером, всех привез и увез. Наверное, вам несколько непонятна роль директора музея. Возможно, Вы предполагаете, что он приехал отобрать для институтского музея некоторые реликвии, связанные с прошлым легендарного стационара или его директора (которым является сам Илья Мамедович!)? Должен Вас огорчить, Вы почти ничего не угадали.

Начнем с Дениса Семеновича. Если бы Вы были осведомлены о его возрасте, Вы бы не делали столь нелепых предположений. Сказать, что Денис Семенович – один из старейших сотрудников, это значит – ничего не сказать. Денис Семенович – один из древнейших сотрудников! Возможно ли себе представить, что почтенный старец взгромоздится на крышу и будет ее крыть? Может быть, представить и возможно, но в жизни так не бывает. Почтенные старцы, как правило, занимаются заслуженным отдыхом. Кроме того, Денис Семенович чувствовал себя не очень хорошо (на вопрос, что случилось, Прокопыч как-то невразумительно ответил, что Семеныча уронили, и вроде как бы у него, возможно, сломано ребро; кто – сам ли Прокопыч, или какие-то сторонние темные силы – и в какой ситуации уронили почтенного старца, мне неизвестно). Итак, Денис Семенович должен был отдохнуть и набраться сил, а не лазить по крышам.

Владлен. Опять ошибка. Какой может быть материал для музея? Сгнившие пеньки? Разбитые лампочки? Так зачем же он приехал? Дело в том, что Владлен обладал удивительным талантом – он великолепно готовил борщ. В качестве доказательства этого утверждения могу сообщить, что я настолько не люблю суп, что, практически, не ем супы (кроме грибного) с шестнадцати лет. Тем не менее, оторваться от владлениного борща было невозможно. Второй пример, студент Коля (которому посвящена глава «Коля Шнурков») пообедал в другом месте и, конечно, чисто физически не мог поместить в себя предложенный ему сразу после обеда владленин борщ. Но Владлен не просто уговаривал попробовать борщ, а начал понемногу наливать в тарелку, и когда запах (и, наверное, какие-то более тонкие флюиды) борща достигли Коли, он попал под гипнотическое влияние борща и немедленно вылакал всю миску (надо признать, весьма вместительную). Итак, Владлен в этой бригаде был поваром. Вообще говоря, в институте лишь два повара – Илья Мамедович и Владлен. Но, как уже было сказано выше, Илья Мамедович оказался в больнице, иначе поваром в бригаде ремонтников работал бы лично академик Негаджиев.

Прокопыч действительно привез и увез всю бригаду. А крыл крышу…

Да, именно Павел Никодимович. Под чутким руководством Прокопыча («Паша, давай туда, да нет, туда, да вот сюда…», дальше немножко ненормативной лексики), зам директора института, Павел Никодимович, бегал по крыше с топориком, а иногда и перепрыгивал с одной крыши на другую, благо все крыши были рядом.

Я когда это увидел, конечно, глазам своим не поверил. Если Вы, дорогой читатель, работаете в каком-либо институте, то попробуйте представить зам. директора Вашего института (например, какого-нибудь Алексея Павловича или Сергея Семеновича) прыгающим по крышам под руководством шофера (не какого-то абстрактного шофера, а конкретного шофера Вашего института, например, Пети), а если Вы учитесь в школе, то попробуйте представить завуча, покрывающего крышу под руководством шофера, привозящего школьные завтраки, наконец, если Вы работаете в министерстве, то попробуйте представить зам. министра, расстилающего рубероид под неусыпным наблюдением шофера… Наверное, представить это сложно. Может быть я ошибся? Может быть, Павел Никодимович просто залез на крышу принять работу, а топориком отмахивался от комаров за неимением веера? Однако новый день дал доказательства того, что я не ошибся.

Как и положено бригаде ремонтников, вечером все немножечко расслаблялись. Однако у всех организмы разные и наутро Прокопыч, как ни в чем не бывало, вновь готов был к работе, а Паша что-то никак не появлялся. То ли он вчера немного перебрал, то ли закуска была несвежая, но, как сказал Прокопыч, «Паша сегодня болеет». И вся работа остановилась! Может быть, все уже удалось сделать за один день? Да нет, конечно. Более того, так как бригада приезжала лишь на три-четыре дня (чтобы к выходным успеть вернуться домой), то каждый день был на счету и, в результате простоя крыша оказалась недоделана (когда на следующий день после их отъезда пошел дождь, в кухне пришлось подставлять два ведра).

Собственно говоря, на этом рассказ о Прокопыче был закончен. И вот я дал почитать его сотрудникам того института, о котором идет речь. Оказалось - для них это настолько естественно, что никто не понимал, а что тут удивительного. Реакция была примерно такой: «Ну, так естественно, если Илья Мамедович в больнице, мы к кому идем? К Прокопычу! А про этот случай… Ну, так правильно: и на стационаре Прокопыч чаще Павла бывал, да и старше в два раза, да и вообще…».

3. Дмитрий Григорьевич Новоград-Волынский

Дмитрий Григорьевич работал зав. кафедрой биологии почв в одном университете Российской Федерации. Об этой колоритной личности можно написать целую книгу, но ограничусь лишь одним эпизодом, относящимся к празднованию 50-летия кафедры. Естественно, торжественный доклад, посвященный этому знаменательному событию, делал Дмитрий Григорьевич. К сожалению, я пришел почти под самый конец доклада и не смог им насладиться в полной мере.

Надо сказать, что Дмитрий Григорьевич обладает своеобразной манерой речи, которую передать на бумаге мне не под силу. Но отдаленное представление о ней можно получить. Возьмем любое предложение, скажем, какую-нибудь фразу из читаемого им лекционного курса. Ну, вот такую, например: «Почему мы изучаем экологию микробов?». Чтобы воспроизвести его манеру (которую с легкостью и удовольствием пародирует вся кафедра от студентов до докторов наук), надо, во-первых, произнести ее медленно (у среднего человека на произнесение этой фразы уйдет 2 секунды, но Дмитрий Григорьевич произносит ее 4 секунды). Во-вторых, говорит он довольно громко, очень четко и при этом с хорошей артикуляцией, т.е. широко раскрывает рот, очень сильно шевелит губами (и другими частями тела, например, щеками, а в конце фразы – иногда и всем телом, делая еле заметный как бы поклон). В-третьих, он делает очень четкое логическое ударение на последнем слове фразы (или на предпоследнем, если последнее слово не несет смысловой нагрузки, как в следующей после приведенного выше вопроса фразе: «Почему – не волков, например?»). И, наконец, главная особенность – Дмитрий Григорьевич слегка тянет слова (буквально одну букву в слове) и именно это создает неповторимый колорит его речи. Итак, возьмите секундомер и за 8 секунд, широко открывая рот, интенсивно шевеля и вытягивая губы произнесите: «Почемуу мы изучааем микрóбов? Почемуу – не волкóв, например?». Теперь у Вас есть хоть какое-то представление о речи Дмитрия Григорьевича. Да, чуть не забыл, некоторые слова он упорно произносит не так, как общепринято. Например, вместо «слайд» Дмитрий Григорьевич говорит «сляйд».

Но вернемся к торжественному докладу. По окончании доклада Дмитрий Григорьевич решил показать «сляйды», предпослав этому следующее извинение:

- Сейчас я покажу интересные сляйды по истории нашей кафедры. Я прошу у аудитории прощения за то, что на одном-двух сляйдах Вы увидите меня. Думаю, что я имею на это право, поскольку мне, все-таки, принадлежит мировой рекорд по продолжительности управления нашей кафедрой. Я напомню, что возглавляю кафедру 30 лет. Это в полтора раза больше, чем ее возглавлял даже сам основатель - Николай Александрович Малярников, а ведь он руководил кафедрой 20 лет.

(Надеюсь, проницательный читатель легко вычислил, что за всю историю кафедры ее возглавляли только два человека, поскольку 20+30=50).

- Итак, приступим к сляйдам. Вот – первый сляйд. Это - Николай Александрович Малярников. Я думаю, что имею право его показать, поскольку он все-таки был создателем нашей кафедры, хотя и возглавлял ее гораздо более короткий срок, чем я. Но все его хорошо помнят, поэтому перейдем сразу ко второму сляйду. Да, вот интересный сляйд! Это я. Ну, я предупреждал, что на одном-двух сляйдах Вы увидите меня, поэтому Вы к этому были готовы и не возмущаетесь. Я здесь показан потому, что возглавляю нашу кафедру уже 30 лет. Да. А теперь перейдем к другому сляйду. А! Вот это – опять я. Интересно, к чему здесь этот сляйд? А, это очень интересный сляйд. Он интересен тем, что меня фотографирует сам профессор Гаэль.

(Фамилию профессора Гаеля, как и «сляйд» Дмитрий Григорьевич, почему-то упорно произносит не так как все – обычно ударение делают на «а», а он – на «э»).

- К сожалению, профессора Гаэля на этом сляйде не видно, поскольку он фотографирует, однако я-то знаю, что меня фотографирует профессор Гаэль, и поэтому этот сляйд очень интересен. Как Вы все знаете, профессор Гаэль был очень интересным человеком, и я бы Вам мог о нем многое рассказать, если бы он имел хоть какое-то отношение к нашей кафедре, но он никакого отношения к нашей кафедре, к сожалению, не имел, поэтому, перейдем к следующему сляйду. А! Вот это – очень интересный сляйд. Это я – на ослике. Это, так сказать, въезд в Иерусалим. Видите, по правую и левую стороны от меня идут две сотрудницы нашей кафедры. А я, как Иисус Христос, еду на ослике. Да. А если серьезно, то этот интересный сляйд показывает, как мы передвигаемся в экспедиции – пешком и на осликах. Вот, ну я предупреждал, что на одном-двух сляйдах Вы увидите меня, поэтому Вы не возмущались. Ну, все. А нет! Вот опять я! Это я на верблюде. Да. Вот, по правую и левую стороны от меня идут две сотрудницы нашей кафедры. Ну, этот сляйд тоже очень интересен, поскольку он показывает, что мы и так тоже передвигаемся в экспедициях: кто пешком, кто на верблюдах. Да, это очень интересно. Ну, со мной – все. А нет! Это - опять я! Ну, это просто удивительный сляйд. Я копаю разрез. Он удивителен тем, что все знают – копать я не умею. А тут – копаю. Да. Ну, это, конечно, так снято. На самом деле мне просто дали в руки лопату, когда разрез уже был выкопан. Да, это очень интересно. А выкопал его нынешний профессор, а тогда еще просто молодой сотрудник кафедры Володя Попкин. Вот он на следующем сляйде действительно копает разрез. Ну, разрез мы этот уже видели на предыдущем сляйде, так что это неинтересно. А вот опять я! Да, это очень интересный сляйд…

И так около часа. Действительно, было интересно.

4. Николай Сергеевич Баников

Честно говоря, идея этой книги возникла из более мелкой идеи. Я, всего-навсего, хотел описать для потомков образ мерзкого профессора Николая Сергеевича Баникова (обращаю внимание читателя, что он никакого отношения не имеет к достойнейшему из бывших сотрудников Московского Университета – Мише Банникову, да и фамилии у них все-таки разные). До встречи с этим чудовищем я никогда бы не поверил, что такие люди могут реально существовать в жизни. Скорее, это какой-то опереточный злодей, выходящий на провинциальную сцену и поющий что-нибудь типа

Я злодей, я злодей,

Я ненавижу всех людей,

И коров, и лошадей…

а потом, после некоторой паузы, чтобы придать своему образу законченность, добавляющий:

Птичек, свинок и ежей!

Но может ли существовать такой человек в реальности? Может. И существует. Хотя теперь, к счастью, вдали от России.

Так вот, я хотел описать только его, но долго никак не мог взяться за эту «глыбу», за этого «матерого человечища» (не помню так Горький охарактеризовал Ленина или Ленин – Горького; кстати, мерзкий Николай Сергеевич в советские времена тоже был «коммунистической сволочью» – секретарем парторганизации факультета). Во-первых, на матерого человечища не было времени. Во-вторых, я не чувствовал в себе сил раскрыть этот, не человеческий, а, скорее, дьявольский образ. Поэтому стал описывать свои встречи с другими замечательными людьми, калибром поменьше. Но однажды осенью время нашлось – экспедиция в Томскую область закончилась, а домой уехать сразу я не мог, поскольку через две недели должен был в Томске читать лекции. Книг и статей для научной работы под рукой не было, но ведь писать что-то надо. И тут сумасшедшая мысль: а не замахнуться ли на Николая, нашего, Сергеевича? Сил на раскрытие образа, конечно, за прошедшее время не прибавилось, но откуда они возьмутся в будущем? Нет, надо понемножку начинать. К сожалению, этот очерк не удастся выдержать в одном стиле – все-таки писать придется несколько дней, но, надеюсь, читатели меня простят. Кроме того, должен предупредить еще об одном отрицательном качестве этого очерка. В отличие от остальных – легких и веселых, он мрачный и злой (ну, разве что, немного юмора появится в самом конце его, где описываются последние годы наших взаимоотношений с мерзким профессором, когда он, видимо, совсем сошел с ума, и его поступки приобрели характерную для сумасшедших нелепость).

Первая наша встреча состоялась, когда я учился на втором курсе. Хотя нет. Заочное мое знакомство с ним произошло, когда я учился еще в 6 классе. Надо сказать, что я был, видимо, несколько ненормальным ребенком (тут, кстати, вспоминается поговорка «рыбак рыбака видит издалека»), поскольку относился ко всему необычайно серьезно. Так, узнав в 5 классе, что в жизни стану микробиологом, я (ну, т.е., родители по моей просьбе) уже на следующий год выписал академический журнал «Микробиология», который (не поверите!) прочитывал от корки до корки. Каждую статью я оценивал (например, «тривиально», «интересно», «гениально» и т.п.). Так вот, прочитав несколько журналов, я заметил, что все статьи, удостоенные оценки «гениально» роднит то, что в составе их авторов был либо академик Отварнин, либо наш главный герой. Причем, Николай Сергеевич получал эту оценку чаще. Уже тогда я старался представить себе этого человека (как потом оказалось – представлял совершенно неправильно, разве что за исключением очков – и реальный Н.С., и, представленный мною, носили одинаковые очки). И вот, поступив в Университет, я узнал, что гений моих детских грез работает здесь же. Конечно, мне немедленно захотелось с ним познакомиться. Надо сказать, что программа обучения предусматривала официальное «приписывание» какого-либо студента к какому-либо преподавателю лишь в конце 2-го курса, а реальную работу под руководством этого преподавателя – с 3-го курса. Но я так долго ждать не мог и в самом начале 2-го курса попытался встретиться с объектом моих детских мечтаний. Правда, сделать это оказалось совсем не просто (видимо уже тогда Бог отвращал меня от этой скользкой дорожки). Чуть ли не каждый день я заходил в лабораторию мерзкого профессора (виноват, тогда он был еще только научным сотрудником или младшим научным сотрудником, но никак не профессором, да, и, пожалуй, мерзким тоже не был, хотя нет, конечно же был, но мерзопакостность его была еще не столь очевидна). Итак, каждый день я заходил в его лабораторию, но всегда заставал там лишь студентов (как я тогда считал – счастливейших из людей, поскольку они были Его студентами и, пусть не каждый день, но, все-таки, могли общаться с самим Ним). Студенты говорили мне, что Его сегодня нет и не будет, но Он, возможно, соизволит придти завтра. Завтра, конечно, все повторялось снова. Будучи от природы человеком довольно туповатым, я провел в этих бесплодных попытках излишне много времени, прежде чем догадался сменить тактику. Идея была гениально проста – написать Ему записку с просьбой назначить время также с помощью записки, которую мне передали бы студенты. Нет, наверное, я неправильно охарактеризовал себя как «несколько туповатого». Тут, скорее, применима пословица, которой довольно часто характеризуют нашу нацию: «русские долго запрягают, да быстро едут». Итак, в данном случае «быстрая езда» выражалась в том, что я начал изобретать один за другим все более эффективные способы встречи с Ним, не удосуживаясь проверить результаты предыдущего. В частности, как потом оказалось, изредка ходивший на работу младший научный сотрудник, все-таки ответил на мою записку и назначил время встречи, но я за ответом не пошел, так как уверился в том, что на работу Он вообще не ходит. Созрел новый гениальный план – подкараулить его у дверей парткома! Для молодых читателей придется пояснить, что раньше практически во всех государственных учреждениях коммунисты имели специальные комнаты, в которых регулярно собирались на свои шабаши, называвшиеся заседаниями парткома (т.к. эти заседания считались секретными для не коммунистов, то мы не знаем, что они там делали, наверное что-то нехорошее, поскольку страна, руководимая коммунистами жила все хуже и хуже, а в конце концов вообще прекратила свое существование). Итак, не важно, что делали коммунисты факультета за дверями парткома, главное, что делали они это обязательно под руководством специальной главной «коммунистической сволочи», называвшейся секретарем парткома, а этой сволочью и являлся наш герой.

Тут я должен сделать небольшое отступление. Думаю, что многим читателям неприятно словосочетание «коммунистическая сволочь». Быть может, даже терпение таких читателей на исходе, и они уже хотят отложить книгу подальше. Должен сказать, что я не считаю всех коммунистов сволочами. Коммунистическими сволочами считаю только некоторых, и в их числе – Николая Сергеевича. Почему? Уж если ты верил в идеалы коммунизма, если в течение всей своей жизни в СССР критиковал главного противника (США), так что же ты туда эмигрировал? Если ты делал политинформации, в которых постоянно обличал захватнические планы агрессивного блока НАТО, так что же ты в первых рядах бросился за их денежными подачками – грантами НАТО? Ты можешь ответить, что поумнел и понял, что тебя всю жизнь обманывали (кстати, кто обманывал? – коммунисты, т.е. ты, в первую очередь, и обманывал). Допустим, тебя обманывали. А что же ты тогда стал прилюдно каяться (во время доклада в институте Микробиологии) в получении этих натовских грантов как только внешнеполитический курс страны немного изменился и НАТО из друга опять перешло почти во враги? Тебя опять обманули? Ты опять прозрел? Да нет. Ты всегда все понимал. И в коммунистическую партию, думаю, ты вступил не потому, что верил в идеалы коммунизма, а потому что во времена СССР это очень помогало карьере. Так что уж извини, но ты не настоящий коммунист, а настоящая коммунистическая сволочь. Социально-политическое отступление закончено. Вернемся теперь к основному повествованию.

Итак, я поймал «неуловимого Джо» у дверей парткома! В тот день мы не расставались до самого позднего вечера. Ведь наука, которой мы занимались (микробиологическая кинетика), была довольно экзотическая, поэтому в предшествующие нашей встрече годы поговорить о самом интересном для нас (об этой самой кинетике) нам было практически не с кем. И вот, после стольких лет молчания каждый из нас встретил достойного собеседника. Как много нам хотелось сказать друг другу! Сколько неясных вопросов обсудить! Эта идиллия («пир духа», как сказал однажды известный политический деятель) продолжалась 4 года. Правда, периодически на горизонте наших взаимоотношений появлялись маленькие тучки. Так, например, Николай Сергеевич мог сегодня, получив от меня решение какой-нибудь сложной задачи воскликнуть (совершенно искренне, как мне казалось): «Даже если Вы больше ничего не сделаете, уже за одну эту задачу Вам надо поставить золотой памятник», а через некоторое время (причем, небольшое – порядка месяца) сварливо бурчать: «Уже два месяца Вы не делаете никаких открытий; как так можно – Вы зря едите государственный хлеб, зря получаете стипендию». Меня это ужасно раздражало. Конечно, ставить золотой памятник мне не нужно. Но то, что каждые месяц-два меня корили отсутствием открытий, формировало какой-то комплекс вины. В результате Николай Сергеевич добился того, что я начал его избегать.

Обычно, если студент хорошо учится, то после 5-го курса он идет в аспирантуру для подготовки кандидатской диссертации. Не могу сказать, кто больше в этом заинтересован – студент или его преподаватель. Первый спустя 3 года становится кандидатом наук, а последний, на три года получает достаточно квалифицированную рабочую силу, кроме того, если преподаватель доктор наук подготовит несколько (по-моему, трех) кандидатов наук, то он может получить звание профессора.

В конце моего обучения Николай Сергеевич несколько раз говорил о моем поступлении в аспирантуру как о деле уже решенном, но я вдруг задумался, а надо ли мне туда идти? Зачем? Чтобы еще три года выслушивать бурчание по поводу государственного хлеба? Но с этим, все-таки, можно было бы смириться, и в аспирантуру я бы пошел, если бы не возникли сомнения в его научной добросовестности.

В те годы Николай Сергеевич придумал дурацкую «синтетическую хемостатную теорию» (далее сокращенно дСХТ), с которой «носился как с писаной торбой». Эта «теория» должна была объяснять все явления микробиологической кинетики. Как это сделать? Горе-ученый пошел самым очевидным путем. Правда, путь этот очевиден для специалиста, но как же мне объяснить его неспециалистам? Объяснить совсем на пальцах я не смогу, а буду вынужден обращаться к знаниям хотя бы элементарной математики. Возьмем полином 1-го порядка (т.е. y=a1.x+ao). Если на плоскости в координатах (х,у) лежат две точки, график вышеуказанной функции пройдет точно через них. Если же мы имеем не две, а больше точек, но лежат они почти на прямой, то график почти точно пройдет через них, т.е., можно будет сказать, что все эти точки хорошо описываются линейным полиномом. Обычно точки – это какие-то экспериментальные данные (например, х – концентрация питательных веществ, у – скорость роста микроорганизмов). Имея набор точек, можно определить коэффициенты линейного полинома (т.е. a1 и ao), так, чтобы его график как можно точнее прошел через точки. И если какая-то теоретическая математическая зависимость хорошо проходит через точки, то можно сказать, что теория хорошо соответствует эксперименту. Конечно, я тут все очень упрощаю, но суть дела примерно такая.

Теперь представим, что у нас не прямая, а более сложная зависимость, например, парабола. Чтобы хорошо описать точки параболы, нужен уже полином второго (y=a1.x2+a1.x+ao), а не первого порядка. И так далее. Чем сложнее зависимость, тем сложнее формула. Но чем сложнее формула, тем больше параметров, которые надо определить по экспериментальным данным. И если для полиномов задача определения этих параметров решается относительно легко, то, как решить ее в общем случае – неизвестно. Этого-то и не учел наш горе-ученый (не учел он еще много чего, например, так называемую «некорректность обратной задачи», но, чтобы читатель совсем не выбросил мою книжку, я вынужден математический экскурс закончить, хотя, боюсь, где-нибудь далее опять не выдержу и вновь обращусь к любезной моему сердцу математике).

Итак, поняв, что чем больше явлений он хочет математически описать, тем больше параметров ему надо ввести, наш горе-ученый придумал теорию, содержащую порядка двадцати неизвестных параметров. А как их определить? Грубо говоря, процедура такова: берут некоторый набор параметров, смотрят, насколько хорошо теоретическая зависимость при данном наборе параметров описывает экспериментальные данные; далее параметры слегка меняют и смотрят – лучше или хуже получилось описание; далее меняют параметры снова; наконец, после нескольких таких изменений можно сделать вывод, как же следует изменить параметры, чтобы получить еще лучшее описание экспериментальных данных. Даже если Вы не все поняли, наверное, для Вас стало очевидно, что процедура эта довольно длительная (кстати, подчеркну, что в 80-х годах ХХ века, когда мы всем этим занимались, эффективность компьютеров была на 3-4 порядка меньше, чем сейчас, а для тех, кому выражение «3-4 порядка» непонятно, поясню, что это значит «в 1000-10000 раз»).

Если мы имеем истинную теорию, то надо набраться терпения и методично проводить вышеописанную процедуру столько времени, сколько необходимо. Но дело в том, что дСХТ «теорией» называл только сам Николай Сергеевич (да и то не всегда, иногда даже он называл ее более правильно: синтетической хемостатной МОДЕЛЬЮ). Истинна она или нет, было совершенно неизвестно даже ее создателю. Поэтому работа с дСХТ проходила следующим образом: утром мы с ним встречались в лаборатории и до вечера, сидя за компьютером, пытались найти коэффициенты, которые лучше всего опишут экспериментальные данные. Одного рабочего дня для полного завершения процедуры поиска коэффициентов не хватало, и назавтра я приходил с намерением продолжать этот поиск, но на пороге меня встречал сияющий Николай Сергеевич, который, размахивая какими-то листочками, исписанными его характерным мелким почерком, радостно заявлял, что за ночь ему удалось существенно улучшить его дСХТ, о прошлом варианте ее надо забыть, поскольку он совершенно неправильный (т.е. дурацкий!) и немедленно начать поиск коэффициентов для нового варианта. Это продолжалось не день, не два - несколько месяцев (т.е., дурацкими оказались десятки вариантов этой теории, а поскольку истинный вариант так и не был найден, то, надеюсь, теперь Вы согласны, что я имею полное право называть эту теорию «дурацкой»). Уже приближался день защиты диплома (а, надо сказать, цель моей дипломной работы и состояла в том, чтобы определить коэффициенты дСХТ), однако к защите я был, по сути дела, совершенно не готов. Для тех читателей, кто далек от научной деятельности, я должен пояснить, что в науке отрицательный результат – это тоже результат, причем столь же важный, как и положительный. Например, если бы для какого-то варианта дСХТ я бы смог показать, что даже самый лучший набор коэффициентов все же плохо описывает эксперимент, то это было бы существенным достижением – по крайней мере относительно этого варианта дСХТ стало бы известно, что он неверный и из дальнейшего рассмотрения его можно было бы исключить. А так как создатель дурацкой теории постоянно меня дергал, переключал на анализ нового варианта, не дав завершить анализ старого, то, фактически, НЕ БЫЛО СДЕЛАНО НИЧЕГО, достойного защиты дипломной работы, как мне тогда казалось (сейчас-то я понимаю, что это не так, поскольку от студента и не ждут каких-то открытий или завершенных работ, в конце концов, дипломная работа – это предтеча кандидатской диссертации, ну не закончил тему в дипломе, ничего страшного – закончишь в диссертации). Но тогда этого ничего я не знал, а лишь видел, что дипломной работы у меня нет, в то время как до защиты оставалось несколько дней. Т.е., литературный обзор у меня был написан, раздел «Материалы и методы исследования» - тоже, даже список литературы был, но не было достойного (как мне казалось) результата, а потому не был написан раздел «Результаты и обсуждение».

И тут за несколько дней до защиты Николай Сергеевич все более настойчиво начал мне намекать, что его теория, безусловно, совершенно правильная, и, если бы у меня было чуть больше времени, а не те несколько дней, которые остались, то я бы, конечно, нашел коэффициенты, которые позволили бы теоретическим кривым пройти через экспериментальные данные. Я: «Но ведь времени нет, ведь я не успеваю». Он: «Но ведь и так ясно, что кривые пройдут по точкам». Я: «Но ведь и о предыдущем варианте вы сначала говорили, что он правильный». Он: «Но, ведь то был предыдущий вариант, а теперь я говорю о последнем, единственно правильном варианте». Я: «Но ведь таких уже было несколько десятков вариантов, и каждый из них Вы объявляли сначала единственно правильным, а назавтра – интеллектуальными отходами». ОН: … Нет, не помню, что он на это отвечал. Что-то отвлеченное, типа того, что я допускаю (как потом сказал один наш премьер-министр) недопустимое: панибратство с преподавателем (видимо, это панибратство заключалось в том, что возомнил себя вправе всерьез обсуждать с ним дСХТ, а не просто падать ниц и вопить: «Ах, какое великое достижение - эта Ваша теория»).

Итак, повторюсь, начались какие-то намеки, о том, что, якобы, совершенно ясно: кривые пройдут через точки. Дескать, чего же тратить время, их можно и так провести, а коэффициенты найти потом – при написании диссертации. Поскольку я человек достаточно прямой (и не особенно умный), то намеков не понимаю, а прямо спросил: «Вы мне говорите провести теоретические кривые через экспериментальные точки от руки, но написать, что это дал строгий расчет?». Конечно же, нет! Конечно, он этого никогда не говорил! Как можно такое сказать! Превыше всего научная честность! Но, как же вы будете защищать диплом, если кривые не пройдут через точки? Вы что, хотите отучиться пять лет в Университете и не получить диплома? Только запомните, я никогда не говорил Вам, чтобы Вы провели точки от руки, без расчета.

Да, Николай Сергеевич, ты этого никогда не говорил. (Кстати, а почему я обращаюсь к нему «на ты», а не «на Вы»? Наверное потому, что мне сейчас ровно столько лет, сколько ему тогда, и у меня тоже есть студенты, только веду я себя с ними не так, как он со мной). Так вот, Николай Сергеевич, ты этого никогда не говорил, но зачем ты говорил, что я не смогу защитить диплом, если кривые не пройдут через точки? На этом можно было бы остановиться и сказать, что все это мне крайне не понравилось, поэтому я не пошел к нему в аспирантуру. А провел я кривые или нет, читатель бы так и не узнал. И я бы остался, как говорится, «чистым, во всем белом», или вот еще: «на белом коне», а где-то внизу, под ногами этого самого коня, в куче дерьма копошился бы этот духовный карлик.

Кто-то из великих сказал, что порядочный человек – это не тот, кто не делает непорядочных поступков, поскольку сейчас без них нельзя прожить жизнь, порядочный человек делает их, но потом, по крайней мере, стыдится того, что сделал. Видимо, механизм стыда таков, что мы стараемся забыть постыдные поступки. Я хотел честно написать, что провел кривые через точки, но тут поймал себя на мысли, что не помню – провел, все-таки, или нет. Действительно не помню. Наверное, провел. Поскольку помню совершенно точно, что именно тогда я решил две вещи: во-первых, я не пойду в аспирантуру к человеку, заставляющему меня врать; во-вторых, я никогда не буду подтасовывать научные данные.

Как-то так совпало, что одновременно я усомнился в чисто человеческих качествах Николая Сергеевича. За несколько дней до защиты диплома он предложил мне приехать к нему домой, чтобы там продолжить подбор коэффициентов дСХТ. Почему домой? Незадолго перед этим у Николая Сергеевича родился второй ребенок (сын), его уже принесли из роддома, и в этот день Н.С. не мог идти в университет, поскольку его жене надо было куда-то отлучиться. В самый разгар нашей работы маленький живой комочек пронзительно заплакал, и это вынудило Николая Сергеевича оторваться от уравнений. Попытавшись накормить сына из бутылочки, а также проверив другие известные ему причины плача новорожденных, великий ученый с возмущением обнаружил, что устранить плач в данном случае он не в состоянии. «Ну, хорошо!» - воскликнул любящий отец. «Мы избавимся от плача другим способом!» - и с этими словами просто… плотно закрыл дверь в комнату. После этого плач уже почти не мешал. По крайней мере, ему. Мне, все-таки, было как-то не по себе от мысли, что за стеной надрывается маленькое живое существо. И вторая мысль все время мешала сосредоточиться на дСХТ: если он так относится к родному сыну, то, как же он относится к студентам и аспирантам?

Кстати, подвернулся прекрасный повод не идти в аспирантуру: меня пригласили остаться в университете и работать на вычислительной машине, причем не в качестве научного, а в качестве учебного персонала. Я это специально подчеркиваю, поскольку постоянное бурчание Николая Сергеевича о том, что мы (конечно, не только я, но и другие его студенты/аспиранты) слишком редко делаем открытия, достойные такого великого ученого, как он, привело к результату, прямо противоположному, тому, который он хотел достигнуть (я полагаю, что он, все-таки, хотел активизировать нас, а не отвратить от науки). Этот противоположный результат заключался в том, что я в какой-то момент стал больше тяготеть к педагогической, а не научной деятельности. Какая прекрасная работа была у меня впереди! Пришел, включил машину, провел у студентов практикум по статистике, назавтра – свободен (хочешь – готовься к послезавтрашнему практикуму, хочешь – занимайся научной работой, хочешь – пиши диссертацию, хочешь – отдыхай). Провел практикум – ты зарплату отработал. А открытия… хочешь - делаешь, хочешь – нет, никто не может обвинить тебя, что зря ешь свой хлеб.

И вот тогда я сделал первую крупную ошибку в своей жизни. Радостный, я пришел и рассказал Николаю Сергеевичу о том кто, куда и когда берет меня на работу. Этого, конечно, нельзя было делать до момента непосредственного зачисления в штат. Но, т.к. мне твердо сказали, что вопрос решен, что в течение недели мне позвонят и скажут какие нужны документы (причем говорил человек, которого я давно и хорошо знал, в искренности которого ни минуты не сомневался), то никакой опасности в том, что бы сказать Николаю Сергеевичу, я не видел. Внешне он воспринял эту новость спокойно. Всего лишь раз попытался переубедить меня – идти не на работу в Университет, а к нему в аспирантуру. Улыбался (интересно чему, наверное, уже тогда предвкушал, как элементарно он проведет этого молодого дурачка).

Потенциальный работодатель не позвонил ни через неделю, ни через две. На третьей неделе я набрался наглости (а, надо сказать, тогда я был весьма застенчивым) и позвонил сам. На том конце провода несказанно удивились: «Да ведь ты же отказался идти к нам работать». «Как отказался!? Я, как говорится, сплю и вижу – работать у вас». «Да как же так? Вот ведь, недели три назад приходил твой Николай Сергеевич и сказал, что ты отказываешься». «Это неправда, я никогда не отказывался, наоборот, три недели назад я ему сказал, что не пойду в аспирантуру, а иду к Вам». «Да, как плохо получилось, но сейчас уже сделать ничего нельзя – мы взяли другого человека, да ты ее знаешь – Юлю Помогалкину».

Вот так я рассказывал эту историю всю жизнь (правда, точности ради должен заметить, что не помню: сказали мне, что Николай Сергеевич приходил лично, или позвонил). А сейчас хотелось бы обратиться к тогдашнему работодателю. Вера Петровна, почему же Вы не проверили информацию о том, что я не хочу идти к Вам работать. Боюсь, что эта книга поссорит меня еще и с Вами, а не только с теми мерзавцами, с которыми я и так давно поссорился, но все-таки скажу. Тогда, в юности, я и мысли не допускал, что могло произойти что-то еще, кроме элементарного обмана Вас нашим главным героем. Но сейчас, став взрослым человеком, понимаю – так не бывает. Вот, например, собираюсь я везти детей в экспедицию, звонит чья-то мама и говорит, что ее сын передумал ехать. Мама! О своем сыне! И то, перезвоню сыну – проверю. А тут чужой человек говорит Вам обо мне, и Вы сразу поверили? А может, просто не захотелось с ним связываться? Все-таки знатная коммунистическая сволочь - вдруг потом как-нибудь отомстит?…

На некоторое время я был избавлен от общения с Николаем Сергеевичем, но - неисповедимы пути Господни. Года через два я решил перейти на работу в один академический институт (надо сказать, что, не пойдя в аспирантуру, я после университета работал в одном из институтов министерства геологии). Глядь, а в этом академическом институте – опять Николай Сергеевич. Да не просто так, а в виде заместителя директора. Конечно, я устроился не в его лабораторию, но уже тогда было ясно, что наши пути рано или поздно пересекутся.

За давностью лет обида начала проходить, мы изредка общались. Лично для меня в плане примирения сыграл значение и еще один фактор: опять два года не с кем было поговорить о микробиологической кинетике. И вот, написав статью по тематике моей тогдашней работы, я решил обсудить ее не только с непосредственным начальником (который, к сожалению, мало что понимал в математике и кинетике), но и с Николаем Сергеевичем. Прочитав рукопись, он ее похвалил и даже написал отзыв. Весьма положительный. Письменный отзыв – это, конечно, вещь гораздо более серьезная, чем простая болтовня. Я тогда немного удивился – надо же, человек потратил на меня столько своего драгоценного времени. Может быть, я действительно сделал что-то существенное? Николай Сергеевич подтвердил, что это – большое достижение и его надо немедленно опубликовать, а, поскольку на рецензию статья попадет к нему и все равно придется писать отзыв, то он его написал уже сейчас.

Тут следует сказать о предмете статьи. Она была посвящена тому, как из результатов одних экспериментов по культивированию микроорганизмов предсказать результаты других экспериментов. Понятно, что в общем случае эта задача неразрешима. Новые эксперименты могут быть выполнены при совершенно других условиях и никак не следовать из старых экспериментов. В своей статье я вводил некоторую меру того, как далеко один эксперимент отстоит от другого в специфическом математическом пространстве, и, как получить более надежное предсказание результатов нового эксперимента, если, все же он отстоит от старого не очень далеко. Предложенный принцип строго обоснован не был, но аналогичные принципы уже многие годы успешно применялись в различных задачах прикладной математики и физики и составляли методы так называемой теории решения некорректных задач. Я предложил применить этот принцип в нашей области. Оказалось, что он приводит к необходимости использовать для прогноза достаточно простые математические модели. Подчеркиваю: простые, а не сложные. В статье приводились результаты прогнозирования на основе как простых, так и сложных моделей, и хотя все прогнозы получились не ахти какими, все же прогнозы по простым моделям были лучше. Когда мы обсуждали с Николаем Сергеевичем эту статью, меня несколько насторожило, что он упорно советовал сделать прогноз на основе дСХТ. Такое предложение фактически показывало, что он совершенно не понял сути моей работы – ведь я утверждал, что чем сложнее модель, тем хуже она будет работать в данной ситуации, а дСХТ в несколько раз превосходила по сложности даже самую сложную из рассмотренных мною моделей. Зачем попусту тратить на нее время? Кроме того, несколько раз Николай Сергеевич намекнул, что авторский состав статьи какой-то неправильный (сейчас я уже не помню, сколько было соавторов, но точно помню, что одним из соавтором был мой начальник, предоставивший экспериментальные данные, помню потому, что Николай Сергеевич как-то особенно долго нудел по его поводу, дескать, как же он может быть автором, если ничего в математике и кинетике не понимает). А кто же должен быть автором согласно Николаю Сергеевичу? Слава Богу, мне он разрешил остаться таковым. Ну, и, конечно, автор дСХТ должен стать автором статьи. Однако я еще и еще раз разъяснял ему бессмысленность использования СХТ в данной ситуации. Вроде бы, в конце концов убедил. По крайней мере, был достигнут следующий компромисс: я соглашаюсь, что дСХТ совершенно прекрасна для решения огромного количества чрезвычайно важных задач, а он соглашается, что именно для решения конкретно этой малозначительной и редко встречающейся задачи она не подходит. Окрыленный этим компромиссом и положительным отзывом я ушел готовить статью в журнал и очень скоро отдал статью в редакцию.

Как Вы думаете, какой отзыв пришел из журнала? Весьма отрицательный. Как же так? Может быть, писал его не Николай Сергеевич (ведь рецензии даются анонимно)? Да нет, писал именно он. Откуда я знаю? Во-первых, догадаться было очень легко: рецензент настоятельно рекомендовал использовать в моей работе дСХТ, а все остальные модели выбросить. Ну и что? Ведь Николай Сергеевич, вроде бы, согласился с тем, что в данной задаче дСХТ не нужна. Дело не в этом. Кроме него никто и никогда не порекомендовал бы использовать дСХТ для решения хоть какой-то задачи. Я все-таки много лет общался с людьми, имеющими отношение к микробиологической кинетике, конечно, обсуждал с ними дСХТ и точно знал: никто и никогда. Только ее создатель. Но это все чисто логические рассуждения. Это все – во-первых. Есть и во-вторых. Есть прямое доказательство. Я пошел к Николаю Сергеевичу и прямо спросил – как же он мог так поступить: сначала открыто дать весьма положительный отзыв, а теперь анонимно – отрицательный. Он немного удивился, но потом взял себя в руки, понял, что отпираться бессмысленно и сказал, что отзыв действительно писал он. А почему отзыв отрицательный? Все очень просто – он пришел домой, хорошенько подумал, понял, что ошибался, и понял, что, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже». Поэтому и отзыв написал отрицательный. Только из любви к истине. Только из любви к науке. Интересно, Аристотель (по-моему, это ему принадлежат слова о Платоне) тоже в глаза говорил Платону, что тот сделал важное открытие, а потом анонимно писал на него отрицательные рецензии? Из любви к истине.

Вы можете возразить – ну что я на него ополчился? Ну, действительно, пришел человек домой, подумал… да, но после этого наутро он пришел в институт, встретился со мной. И так не один день. Если бы его интересовала истина, то он еще бы несколько раз обсудил суть статьи. А он обсуждал только состав соавторов: почему я не послушал совета – не убрал одного и не ввел другого. Правда, если бы я ввел его, то на рецензию статья к нему не попала бы, но в те годы все его статьи проходили «на ура», так что с публикацией проблем бы не возникло. Да, я забыл упомянуть еще одну подробность. Когда я спросил, как же он мог сначала дать положительный, а потом отрицательный отзыв, то прежде чем отговориться раздумьями в домашней обстановке, он первым делом поинтересовался – а какой такой положительный отзыв. И когда я, не чувствуя подвоха, показал старый отзыв, он просто взорвался: «Вы что, Миша, досье на меня собираете?»; нет, я досье не собираю, а научные отзывы храню – это только для партийных сволочей любая бумажка представляет собой компромат из досье, который можно вытащить в нужный момент на свет Божий и испортить чью-то судьбу, а для настоящего научного работника рецензия имеет совершенно другой смысл – сугубо научный.

Кстати, если говорить, все-таки, о чисто научной сути этой истории, то принцип мой был правильным – через несколько лет его опубликовал один из наших ведущих специалистов в области математической биологии (к сожалению, сейчас закончивший уже активную научную работу – сбежавший в Германию и вышедший там на пенсию). Да и как принцип мог быть неправильным? Ведь математика – наука точная. Если есть ошибка, то покажи –где. А если ошибок нет – значит все верно.

Описываемые события относятся ко времени «поздней перестройки» и в нашем институте также началось что-то типа перестройки. Среди прочего было решено сократить (точнее, просто реорганизовать) некоторые лаборатории, в числе которых оказалась и та, где я работал. Николай Сергеевич имел со мной беседу, суть которой сводилась к тому, что в связи с закрытием лаборатории у меня две перспективы – идти к нему в лабораторию или – на улицу. Сейчас-то я знаю, что уволить меня никто не мог, но тогда… Видимо, понимая, что наши отношения несколько натянуты, Николай Сергеевич предложил, чтобы мы оба сформулировали какие-то разумные требования друг к другу (или к организации работы), которые позволили бы нам наладить хоть какое-то взаимодействие друг с другом. Мое требование было крайне простым: не ходить «в присутствие», чтобы не видеть его «наглую морду» («наглую морду» я взял в кавычки, поскольку это – его выражение, употребленное в отношении меня, правда, несколько лет спустя, когда нас пыталась примирить одна из величайших микробиологов современности – Алла Николаевна Кожевникова; она предложила нам помириться и организовать совместную экспедицию в Сибири, на что мерзкий профессор ответствовал: «как мы будем вместе работать, я видеть эту наглую рыжую морду не могу»). Итак, мое требование было совершенно конкретным: как можно реже ходить в институт (это не значит, что я не хотел работать, но зачем тратить два часа на дорогу, если решать задачи и писать программы можно дома, привозя результаты работы в институт, скажем, раз в две недели, например, в те дни, когда выдают зарплату). Требование Николая Сергеевича такой конкретностью не отличалось. Он хотел, чтобы я «перестал хамить». Таким требованием я был весьма обескуражен, поскольку считал, что никогда не хамлю (конечно, читателю трудно согласится с этим тезисом, после прочтения данной книжки, но ведь в те годы я подобных книжек не писал, был весьма стеснительным, уважительно относился ко всем старшим и уж тем более – к общепризнанным лидерам советской науки). Поэтому я совершенно искренне попросил Николая Сергеевича дать определение термину «хамить» - возможно, у нас просто разное понимание того, что такое хамить. Эта элементарная просьба, однако, поставила его в затруднение. Оказывается ему было ясно, что я хамлю, но определить это понятие как-то более конкретно выдающийся деятель науки не мог. Более того, он заявил, что я опять хамлю и издеваюсь, утверждая, что не понимаю, что значит «хамить». Это навело меня на мысль, позволившую выйти из создавшегося безвыходного положения. Раз Николай Сергеевич не может дать четкого определения, но ему понятно в каждом конкретном случае, что есть «хамство», пусть приведет примеры моего «хамства» и я дам обещание так не поступать (долго работая во Дворце Творчества Детей и Юношества, я часто использовал этот способ при общении с детьми – маленькие дети, подобно нашему профессору, тоже часто не могут определить какое-то понятие в общем виде, но могут пояснить на примерах).

Итак, я предложил знаменитому ученому, подобно маленькому ребенку, привести хотя бы примеры того, что он имеет в виду, раз уж он не способен дать определение в общем виде. Насколько я помню, примеров было несколько, по крайней мере, два. Один настолько абсурдный, что я его запамятовал (все-таки, прошло уже больше десяти лет). А другой – помню (хотя он, пожалуй, столь же абсурдный, как и первый).

К сожалению, опять придется несколько отвлечься, чтобы было понятно, о чем идет речь. В те годы, пока руководство университета еще не разобралось, с кем оно имеет дело (с ученым или лжеученым), Николай Сергеевич читал курс лекций по нашей науке. Меня же он просил вести практические занятия на компьютерах (естественно, деньги за эти занятия забирая себе). Возможно, биологическая часть его лекций была весьма хороша (мне трудно об этом судить, поскольку я, все же, не биолог), но вот математическая… Ошибка на ошибке. Поскольку однажды Николай Сергеевич просил меня указывать его ошибки, если таковые будут встречаться в лекциях, то я регулярно пытался это делать. Какие-то он исправлял, но одна довольно мелкая ошибка, несмотря на все мои усилия, кочевала из года в год (для специалистов скажу, что Николай Сергеевич утверждал, будто бы логистическое уравнение динамики биомассы не может быть выведено из какой-либо системы уравнений динамики концентрации биомассы и субстрата, в то время как на самом деле оно выводится из простейшей такой системы – уравнений МакКендрика-Пая). Три года я показывал ему, как это сделать, три года он вроде бы соглашался и три года заявлял студентам прямо противоположное. На четвертый год я не выдержал и на практическом занятии показал, что система МакКендрика-Пая путем чисто математических, совершенно формальных преобразований может быть преобразована в другую систему, одним из уравнений которой и является логистическое. Вот это и было, оказывается, хамством. «Вы словно студента-недоучку ткнули меня в совершенно дурацкую оговорку» – разорялся наш знаток высшей математики. «Неужели непонятно, что если бы я немного подумал, то с легкостью обнаружил бы свою описку и исправил ее. Не могли немного подождать! Или, по крайней мере, указали бы мне эту оговорку без студентов! А то при студентах!» - все никак не мог он успокоиться. На это я совершенно искренне ответил, что ждал три года (соответственно, он мог думать три года – а это вряд ли «немного»), причем я не просто ждал, а регулярно (кстати, без студентов, один на один, после лекции) показывал ему полный вывод логистического уравнения из МакКендрика-Пая, и, конечно, после всего этого утверждение о невозможности такого вывода является не опиской или оговоркой, а ошибкой. Господи, зачем я это сказал!? Что тут началось! «Вот! Опять хамите. Что Вы сказали!? Вы сказали, что я три года не мог исправить элементарную описку! Какие три года!?» - снова возопил наш путаник.

Николай Сергеевич, как с Вами можно было работать, если научную дискуссию Вы воспринимали не иначе как «хамство»? Вы понимаете, что определив «хамство» таким образом, и запрещая «хамить», Вы, фактически, запрещали вести с Вами научные дискуссии? С моей точки зрения, человек, запрещающий научные дискуссии, ученым не является. Он является лжеученым.

А обещание «не хамить» я дал. Читатель, не спеши обвинять меня в оппортунизме. Я сказал, что буду стараться не хамить, и просил, если ему что-либо покажется проявлением «хамства» - сразу указать мне на это, но специально оговорил, что научные дискуссии вести буду, и на ошибки указывать буду, а если ему это не нравится, то пусть скажет мне, что бы я замолчал и я замолчу, зачем метать бисер перед николайсергеичами (этого я тогда, конечно, не сказал, поскольку это было бы действительно откровенным хамством, а сейчас думаю, что стоило сказать – лжеученому можно разок и нахамить, может, реже будет соваться в настоящую науку).

Как все это давно было! Возможно, разные события уже перепутались в моей памяти, но, вроде бы, хронологически следующей была история с Галиной Васильевной Кирилловой. Это была замечательная исследовательница из Пущино, которая многие годы занималась исследованием чудесных микробов, разрушающих такие вреднейшие вещества, как хлоранилины. Однажды Галина Васильевна сделала важное (хотя и довольно очевидное) открытие – количество этих микробов можно оценить по периоду полуразложения хлоранилинов. Действительно, пусть какое-то количество чудесных микробов может вполовину сократить некоторое количество хлоранилинов за известное время (это и будет время полуразложения). Понятно, что, взяв больше этих микробов мы сможем вполовину сократить количество хлоранилинов за меньшее время. С гениальной ясностью Галина Васильевна вывела довольно простой закон, связывающий количество микроорганизмов и время полуразложения. Поставив ряд блестящих экспериментов, Галина Васильевна доказала свой закон экспериментально. Казалось бы, что еще нужно? Публикуй этот фундаментальный закон в мировой научной прессе и оставайся навечно в памяти благодарных потомков (ведь помним мы уже 300 лет Ньютона благодаря «закону Ньютона», так бы и Галину Васильевну мы помнили бы многие годы благодаря «закону Галины Васильевны»). Но, видимо женская психология такова, что женщине нужны одобрение и поддержка со стороны мужчины. Так или иначе, но Галина Васильевна обратилась к нашему «корифею микробиологической кинетики». С этой минуты дурость Николая Сергеевича, к тому времени весьма поникшая от его постоянного общения с по-настоящему крупными учеными его лаборатории (такими, как Александр Михайлович Шестенов, Володя Краснев, Леша Тотнародов, две Светы: Бабыш и Чернова, и многими другими) засверкала вновь во всей своей красе. Он немедленно объявил Галине Васильевне, что количество микробов можно оценить только на основе его дСХТ.

Опять мне придется сделать небольшой экскурс в нашу науку. В дСХТ кроме количества микробов имеется еще некий параметр, который приближенно можно охарактеризовать как «активность» этих микробов. Понятно, что в уравнениях, описывающих какой-либо микробиологический процесс, будет участвовать не отдельно количество микробов или их активность, а произведение этих величин – много слабоактивных бактерий будут осуществлять процесс так же как мало высокоактивных. Вам это понятно? Но это не было понятно нашему корифею! Поэтому он с упрямством, достойным лучшего применения, требовал от меня одновременно определить активность микробов и их количество. Да ведь это то же самое, что требовать однозначного определения х и у из уравнения ху=2. Чему равны х и у? Да чему угодно! Может быть, х=0.5, у=4, может быть х=1, у=2, может быть… Еще миллионы, нет миллиарды, нет – бесконечное число разных вариантов! Я, конечно, несколько упрощаю ситуацию. В дСХТ было не прямое произведение активности и концентрации, а несколько более сложное выражение. Это происходило от того, что активность микробов могла изменяться с течением времени и, например, исходно не особенно активные микроорганизмы в присутствии питательного субстрата (хлоранилинов) спустя некоторое время становились активными, а, т.к. исходно активные микробы (опять же в присутствии пищи) свою активность изменить не могли, то кривые развития процесса разрушения хлоранилинов в этих двух случаях (исходно активные/неактивные микробы) должны были иметь некоторое различие. Но различие это было ничтожно мало. Вы можете возразить, что, раз хоть какое-то различие все-таки есть, то с развитием приборного обеспечения его можно будет зафиксировать. Даже если бы это было так, то я все равно возражал бы против использования дСХТ для решения задачи Галины Васильевны – ведь когда-то еще усовершенствуются эти самые приборы, а задачу решать надо сейчас! Но есть и более весомый аргумент. Дело тут совсем не в приборном обеспечении. Вы ведь не спросили – какова величина этого различия? Представьте, что два трактора копают траншею. При этом один из них выкапывает траншею шириной 1 м, а другой – 1.00000000000001 м. Напишу прописью – вторая траншея шире метра на одну стомиллиардную часть мм. Сможете ли вы уловить разницу между двумя траншеями при каком угодно развитии измерительной техники? Нет, хотя бы потому, что почва имеет свойство осыпаться и две реальные траншеи с чуть осыпавшимися краями будут уже неотличимы друг от друга, поскольку изменение ширины за счет осыпания намного больше, чем исходная разница. Т.е., я имею в виду, что некоторый эффект, теоретически предсказываемый математической моделью, описывающей какую-либо одну ипостась реальной системы, на практике может полностью теряться в «шумах», порождаемых процессами, которые данной моделью не описываются. Это не свойство процесса измерения, это – свойство реальной системы.

Знаете, чем кончились все мои попытки объяснить Николаю Сергеевичу эту простую истину? Очередной его истерикой, центральные слова которой я до сих пор помню: «Вы три года только и занимаетесь охаиванием чужих работ, вместо того, чтобы как-то их улучшить». Николай Сергеевич, исчерпав доступные мне средства объяснения того, что невозможно однозначно найти х и у из уравнения х·у=2, заявляю Вам (в сердцах), что человек, не способный в течение трех лет понять это, является клиническим идиотом.

Следующая история относится к написанной Николаем Сергеевичем книге. Да, да! Николай Сергеевич является автором научной книги. Вообще-то, «научной» надо было взять в кавычки, но раз она выпущена издательством «Наука»… Нет, все же не могу я ее назвать научной (почему – объясню ниже). Как же мне ее называть? Вспоминаю, что книга эта была в сером переплете, поэтому мы всегда называли ее «серенькой книжкой». Почему-то Николай Сергеевич ужасно сердился, когда слышал что-нибудь типа: «В Вашей серенькой книжке…». Почему он сердился? Книжка и вправду серенькая… Ну-ка, проверю еще раз. Вот, сейчас пристально рассмотрел, пролистал… Точно – сплошная серость. Итак, о серенькой книжке.

Прежде всего, о том, как она вышла. Насколько я понимаю, раньше (а может быть и сейчас тоже?) существовало правило: доктор наук должен издать свою докторскую диссертацию в виде книги. И вот, когда Николай Сергеевич защитил диссертацию… Стоп! Вы спросите, как же он смог защитить диссертацию? Ну, людям из научных сфер это объяснять не надо. Они-то знают, как защищаются диссертации. Для остальных поясню, что существует, по крайней мере, два способа. Первый – обратиться в соответствующую фирму, занимающуюся написанием диссертаций. Второй – взять материал своих студентов, аспирантов и сотрудников, свалить в одну кучу, поставить над всем этим свою фамилию… Николай Сергеевич первым путем не пошел. А относительно второго пути… Вы прочитайте серенькую книжонку, а потом пролистайте курсовые, дипломные работы и диссертации всех тех его студентов и аспирантов, которым в книге объявлена благодарность… Кстати, тому, кто воспользуется моим советом и прочитает серенькую книжонку, я с искренней радостью сообщаю, что он, видимо, станет вторым человеком на нашей планете (после меня), кто прочитал это нетленное произведение. С момента выхода ее из печати и по настоящее время у каждого нового знакомого (из числа биологов и математиков) я обязательно спрашиваю: «А Вы прочитали серенькую книжонку Николая Сергеевича?». Ответа «Да, прочитал!» я не слышал никогда. Ни разу! В лучшем случае: «Ну, я ее пролистал» или «Прочитал! Но не всю - только первую главу…».

…Все время отвлекаюсь. Но не могу удержаться, чтобы не вспомнить тут об одном эпизоде, о котором, по-моему, не знает даже Николай Сергеевич. Это к вопросу о том, что пока я – единственный человек на Земле, прочитавший серенькую книжонку. Уже подумывая сбежать в Америку, Николай Сергеевич стал все чаще и чаще туда ездить, все дольше и дольше там оставаться, но надо было как-то решать вопрос с его лекциями (с одного факультета его уже выгнали, а на втором он все еще лекции читал). И вот, очередной раз, уезжая именно во время того семестра, когда должен был читаться его курс, Николай Сергеевич попросил меня прочитать лекции вместо него. Естественно мы с ним стали обсуждать, что конкретно я буду читать откуда брать задачи… Обсуждали буквально до дня его отъезда. Причем в последний день он, вроде бы, не планировал идти в институт (тем более, что это был выходной), однако опять я встретил его на рабочем месте и опять он пристал ко мне с расспросами – откуда я буду брать расчетные задачи для студентов? Я, честно говоря, особой проблемы в этом не видел – открою любую книгу по кинетике и возьму оттуда. Ну, т.е., не любую, а любую хорошую. Вот, например, книгу Перта (это же классика)! Так ему и сказал: «Возьму задачи из Перта» (кстати, Николай Сергеевич после окончания нашего университета учился в Англии именно у Перта). Я тогда не знал, какие чувства он питает к этой книге-конкуренту. А книга, надо сказать действительно великая. Лично мою жизнь перевернула именно она. До седьмого класса я увлекался классической микробиологией (микроскоп, пробирки и все такое…), а в седьмом классе купил Перта, начал читать и понял, что в жизни буду заниматься именно этим – применением математики в микробиологии. Пришлось перестраивать весь распорядок дня: вставать на час раньше – учить высшую математику. Тьфу, опять отвлекся, опять о себе. Так вот, эта великая книга лежала на столе в каждой комнате нашей лаборатории, а серенькая книжонка стояла в шкафу, да и то, лишь в его кабинете (правда, в огромных количествах – видимо, магазины не брали на реализацию). Я тогда не знал о своеобразном отношении Николая Сергеевича к великой книге Перта, мне уже потом рассказала одна из выдающихся наших сотрудниц (Вера Армозгонян), что, заходя в ее комнату, он, как только замечал на столе Перта, менялся в лице и переворачивал книгу так, чтобы не видеть название и автора.

Итак, я ответил: «Возьму задачи из Перта». Да, тут обязательно надо сказать, что в этот момент мы пили чай с тортом, причем сидели не за обычным столом, а за столом, в который был вмонтирован огромный микроскоп. Неприятным свойством этого стола являлось то, что он был необычайно узким (все основное пространство занимал микроскоп). На этой узкой полоске стояла коробка с тортом. Услышав, что задачи я буду брать не из серенькой книжки, а из Перта, Николай Сергеевич пришел в крайнее возбуждение и с воплями («Почему из Перта?!», «Это старье!», «Почему не из моей книги!», «Вы не читали мою книгу!», «Раз Вы работаете в моей лаборатории, Вы должны ее прочитать – вся лаборатория давно прочитала!») он вскочил из-за стола, отталкивая от себя коробку с тортом. Почему он ее отталкивал? По-моему, торт принес я, и, отталкивая коробку, Николай Сергеевич как бы говорил: «Не нужен мне Ваш торт! Заберите его и подавитесь!», а, поскольку «микроскопический» столик был действительно микроскопическим, малейшее движение коробки по нему приводило к ее падению, что и произошло. Причем торт упал на меня. Но Николай Сергеевич этого, по-моему, даже не заметил – в высочайшей степени возбуждения он выскочил из-за стола и из лаборатории. Таким образом, я (единственный из землян, прочитавший серенькую книжонку!) был несправедливо обвинен и об… как бы это сформулировать? Об.. обмазан, что ли, тортом, видимо в наказание, за то, что ее якобы не читал.

Как всегда, это было отступление, а теперь вернемся все-таки к тому, как была издана серенькая книжка. Вспоминаю первый разговор с Николаем Сергеевичем о грядущем издании серенькой книжки. Как говорится, начал он за здравие, а кончил за упокой. За здравие: «Теперь, когда я защитил докторскую, я могу издать замечательную книгу о современной биологической кинетике, лишенную всех недостатков, присущих старым книгам (типа Перта) о классической биокинетике». За упокой: «К сожалению, тираж книги зависит от количества заказов на нее, а наш безграмотный народ, как выяснилось, совершенно не понимает, как важно прочесть мой бессмертный научный труд, и не желает оставлять заказы» (я тут несколько утрирую и вкладываю в уста Сергеича лексику, свойственную скорее не ему, а профессору Неасилину, последний действительно часто употребляет словосочетание «бессмертный научный труд» в отношении, как правило, своих работ). Я, конечно же, ужаснулся: «Неужели совсем нет заказов?». И услышал в ответ: «Да нет, заказы есть, например крупные библиотеки обязаны заказать, но если заказов будет мало, то книжку издадут в мягкой обложке, а если много – то в твердой». Он еще немного порассуждал о том, как важно издать книгу в престижной твердой обложке, назвал конкретную цифру – сколько же должно быть заказов, чтобы книга была издана именно так, но я, естественно, на цифру эту внимания не обратил и поэтому не запомнил. Главное, что книга все-таки будет издана! Так думал я тогда, поскольку еще не знал, что из себя будет представлять это творение. Если бы знал, то, наверное, согласился бы с Николаем Сергеевичем, что издать ее следует непременно в твердой обложке, поскольку никакой другой ценности в ней нет, а так - хоть обложка приличная.

Заказов было мало. Как же удалось издать серенькую книжку все-таки в твердом переплете? Напрямую Николай Сергеевич никогда не говорил мне, что мы должны для этого сделать. В ответ на мои слова, что мы никак на процесс издания повлиять не можем, он лишь высказывал твердое убеждение в противоположном (можем!) и сердился, что я искренне не догадываюсь, как просто это сделать. Абсолютно прямо что нужно делать объяснила (даже не объяснила, а велела) его будущая вторая жена Маша Серова. Прежде всего, она спросила – сколько заказов я оставил. Услышав, что только два (если есть возможность, я приобретаю книги в двух экземплярах: один – в Москву, другой – на дачу), возопила: «Да ты что! Это недопустимо мало! Мы все делаем по 10-20 заказов! Чтобы завтра же сделал столько же!». Совместных усилий всей лаборатории оказалось достаточно, чтобы оставить такое количество заказов, которое позволило издать книгу в твердой обложке.

Хочется спросить у всех участников этой истории – вам не стыдно? Кстати, у некоторых я спрашивал. Один ответ меня совершенно потряс: «Не стыдно! Так я подрывал экономику ненавистного коммунистического государства - делая фиктивные заказы на откровенную макулатуру (написанную, заметьте, коммунистом)».

Наслушавшись из уст Маши и Николая Сергеевича восторженной рекламы этого средоточия кинетической мудрости, как только серенькая книжка вышла из печати, я, отбросив все остальные дела, стал читать ее. Даже не читать, а пристально изучать. С удивлением обнаружил там материалы своей дипломной работы, но тут вспомнил: вроде бы Николай Сергеевич спрашивал разрешения поместить в книгу что-то из моих результатов. Я себе представлял это несколько иначе. Все-таки результаты научных исследований – это вещь достаточно серьезная, и я думал, что он покажет мне, что же конкретно он хочет взять в свою книгу, а тогда я бы принял осмысленное решение – можно или нельзя. Ладно, делать нечего, взял так взял… Читаю дальше. Но что это? Да нет, это не мои результаты. Эти результаты гораздо лучше. Ведь мне не удалось найти такие значения коэффициентов дСХТ, при которых расчетные кривые прошли бы через экспериментальные точки, а в книге Николая Сергеевича – прекрасное соответствие теории и эксперимента. Права Маша: все-таки он гений! Но интересно, как же ему удалось решить неразрешимую (на мой взгляд) задачу? К сожалению, в тексте книги отсутствовали конкретные указания на то, каким методом Николай Сергеевич решил задачу определения коэффициентов (за исключением перечисления тех методов, которые использовал я, и которые не дали результата). Обращаюсь с вопросом к нему самому. В ответ отшучивается: «Уметь надо!». Но меня, тем не менее, действительно интересует – как он это сделал.

Опять малюсенькое математическое отступление. Математические задачи можно разделить на две большие группы – прямые задачи и обратные. Несколько огрубляя, можно сказать, что прямая задача – это задача получения решений системы уравнений при заданных коэффициентах, а обратная задача – это задача определения коэффициентов. Очевидным путем решения обратной задачи является следующий: решить прямую задачу при одном наборе коэффициентов, потом - при другом, затем - при третьем и т.д. Сравнивая результаты можно выбрать наилучший – наиболее близкий к тому, что наблюдается в эксперименте. Выбор коэффициентов при решении прямых задач обычно не является случайным, а задается методом решения обратной задачи. Разные алгоритмы решения обратной задачи отличаются по способу выбора коэффициентов. Если коэффициенты известны почти точно, то практически любой стандартный способ решения обратной задачи, каким бы плохим он не был, сможет найти решения. Т.е., если значения коэффициентов не выходят из некоторой области вокруг решения, то метод решения обратной задачи, как говорят, сходится к решению (позволяет его найти), поэтому и область называется областью сходимости. Фактически любой метод может найти решение, но у плохих методов – маленькая область сходимости, а у хороших большая. Следовательно, искусство решения обратной задачи отчасти состоит в том, чтобы угадать набор коэффициентов (называемый начальным приближением) внутри области сходимости, а от этого набора решение уже будет найдено компьютером автоматически. Говоря «уметь надо», Николай Сергеевич не претендовал на то, что он умеет программировать хорошие методы решения обратных задач, а имел ввиду, что он может угадывать хорошие начальные приближения, отталкиваясь от которых решение найдут даже мои (видимо, не слишком хорошие) алгоритмы.

Не понимая, как Николаю Сергеевичу удалось найти коэффициенты, я, первым делом, захотел определить область сходимости моих алгоритмов. Как это сделать? Очень просто: теперь, когда я знаю истинные значения коэффициентов, можно немножко изменять их и смотреть – сойдется или нет мой алгоритм обратно к решению. Откуда я знаю истинные значения? Да ведь, вот, в книге черным по белому написано, что любой желающий может рассчитать кривые, приведенные на рисунке таком-то, поскольку все коэффициенты, необходимые для этого, и найденные автором, приведены в таблице такой-то (почему не привожу здесь номера таблиц и рисунков? Потому, что так написано практически обо всех из них – подставляйте любые номера). Так, записываю систему уравнений, начинаю подставлять коэффициенты… Сейчас, сейчас… Скоро торжественный момент: я увижу то, над чем бился несколько лет - как расчетные кривые пройдут прямехонько через экспериментальные точки. Много раз я говорил студентам, что ученому не столь важно – кто решил задачу (он сам, или кто-то другой), главное – увидеть и понять решение. И это правда! Завидую ли я Николаю Сергеевичу? Ведь он решил задачу, а я не смог… Господи, какие глупости! Главное, что сейчас я увижу решение! Так, еще один коэффициент, еще… вот сейчас… что за черт!? В таблице не хватает коэффициентов. Проверю еще раз. Да, в системе уравнений они есть, а в таблице, где приведены численные значения, их нет. И я не могу проверить – пройдут ли кривые через экспериментальные точки, или нет. Ну, не беда! В книге рассмотрено около тридцати вариантов дСХТ в приложении к самым разным ситуациям, так что у меня впереди еще около тридцати систем уравнений, тридцати таблиц с коэффициентами, тридцати рисунков с кривыми, пронзающими экспериментальные точки. Вторая попытка опять окончилась неудачей – опять в таблице не хватало численных значений нескольких коэффициентов. И третья попытка… Вам надо говорить, чем кончились четвертая, пятая и т.д.? Или Вы сами уже все поняли?

После этого, назвать эту книжонку иначе, нежели серенькой, язык не поворачивался (равно как ее автора - иначе, нежели лжеученый). Но через несколько лет (незадолго перед нашим с ним окончательным разрывом) мне захотелось выяснить – а как же сам Николай Сергеевич объяснит то, что в таблицах не хватает коэффициентов, и независимый исследователь не может проверить его дСХТ. Конечно, можно было придти и спросить напрямую. Но к тому времени убедившись много раз, что для него, как говорится, «соврать – что два пальца обосс…» (ну, Вы, конечно, знаете эту поговорку, так что мне нет необходимости приводить ее здесь целиком, оскорбляя утонченные чувства дам, которые, возможно, когда-нибудь будут читать эту книгу) я решил пойти гораздо более сложным путем. Добился во Дворце Творчества, чтобы мне поручили написать брошюрку о применении математики в биологии. В качестве основной темы для этой брошюры выбрал «Использование дифференциальных уравнений в биологической кинетике», а в качестве основного примера – дСХТ. С этим пришел к Николаю Сергеевичу: дескать, вот – поручили, решил взять в качестве примера Вашу теорию. Реакция восторженная: «Наконец-то Вы встали на правильный путь, перестали охаивать замечательную теорию и решили внести свой вклад в ее пропаганду!». «Да, но тут маленькая загвоздочка – я не могу выбрать конкретную систему уравнений для примера». «Да, ну, что Вы, экая проблема! Выбирайте любую – у меня в книге рассмотрено около тридцати ситуаций!». «Я пытался, но не хватает коэффициентов…». «Да что Вы такое говорите! В книге приведены все коэффициенты!». «Очень хорошо, тогда, пожалуйста, укажите мне систему с полным набором коэффициентов». «Да ради Бога! Откроем на любой странице… Вот, пожалуйста – прекрасная система уравнений, а вот график ее решения. И смотрите: как хорошо кривые проходят через точки! Прекрасный будет пример!» «Но именно этот пример я не смог воспроизвести: смотрите - к сожалению, в таблице не хватает двух параметров». «Как же так? Этого не может быть! А! Я вспомнил, эти параметры есть в другом месте книги, Вы их там с легкостью найдете!». «Николай Сергеевич, я думаю, Вы их найдете быстрее – Вы, все-таки, лучше знаете свою книгу». «Ну, хорошо, сейчас я их найду. Вот… А, нет, здесь опять нету… Так, тогда – здесь… Странно – и тут нет! Ясно! Это ошибка, допущенная в типографии – при наборе несколько строк таблицы по вине типографии, конечно, были утеряны. Но Вы возьмите другой пример – и все!». «Так ведь и в других примерах – то же самое!». «Что Вы такое говорите?! Вот, например, смотрите, этот коэффициент есть, этот тоже, этот… Так, где же этот коэффициент? Черт побери, какое низкое качество полиграфии – опять потеряли коэффициенты! Ну, ничего, у меня дома есть все коэффициенты, завтра я Вам принесу». К сожалению, назавтра неотложные дела не позволили Николаю Сергеевичу передать мне обещанные коэффициенты. И послезавтра тоже… С того момента до дня, когда я пишу эти строки, прошло больше семи лет. Николай Сергеевич, сколько мне еще ждать? Когда же Вы принесете коэффициенты? Или Вы элементарно подтасовали данные в своей серенькой книжонке (а, значит, и в докторской диссертации!)? Иначе говоря – соврали. Ой, извиняюсь. Когда я Вас однажды поймал на очевидном вранье, и с возмущением сказал «Но ведь это же – вранье!» Вы меня поправили: «Это не вранье, это – обыкновенный блеф». Что же, в диссертации и в серенькой книжке Вы опять блефанули?

На этом историю о серенькой книжке я хотел закончить, но вдруг вспомнил еще один эпизод. Как я уже говорил, мне не удалось найти кого бы то ни было, кто прочитал всю книжонку до конца, но многие утверждали, что полностью прочитали первую главу, и отзывы об этой главе я слышал самые положительные. Дело в том, что первая глава посвящена истории микробиологической кинетики, поэтому наш корифей не имел возможности излагать в этой главе свои бредни, а должен был просто описать, что собой представляла эта наука, пока он не осчастливил ее своим приходом. Однако, даже здесь Николай Сергеевич умудрился проявить свой подход, – делать то, чего не понимаешь. Мое внимание привлекла в первой главе некая формула, на вид совершенно нелепая. Естественно, я обратился с вопросом к Николаю Сергеевичу – как же такое может быть. Он ответил, что ничего в этих формулах не понимает, но такой вид она имела в первоисточнике. Я естественно позволил себе усомниться (в душе), что какой-либо дурак, кроме Николая Сергеевича, способен столь безграмотно обращаться с математикой, а на словах попросил его показать эту формулу в первоисточнике. Как обычно, обещания: «Я вот сейчас пойду… Я Вам завтра принесу… Вот, я Вам ужо покажу…». Николай Сергеевич, с той поры прошло почти 15 лет, когда же Вы, наконец, сдержите свое обещание?

Отдельную главу наших взаимоотношений составляет работа в летних экспедициях. Первая, одна из самых длительных экспедиций, мало чем запомнилась. Вот, разве что, несколько мелких эпизодов.

Предполагалось, что моей задачей в экспедиции будет сбор проб и образцов в поле, а также поддержание постоянной работы автоматического оборудования (регулярное добавление топлива, снятие информации на дискеты и др.), для чего я должен был постоянно жить в маленьком домике на болоте (совместно с тогда еще студентом Мишей Пастепановым). Однако жить там предстояло не с первого дня экспедиции, поскольку само оборудование, которое я должен был обслуживать, еще только подготавливалось инженерами и физиками. Николай Сергеевич и подчиненные ему биологи также развили бурную деятельность по подготовке своего оборудования. Вообще говоря, подчиненные Николая Сергеевича слегка роптали, что все можно делать не в таком быстром темпе, но он, как всегда, одним своим сердитым видом мог заставить народ непрерывно бегать и якобы что-то делать. Возможно, если бы я тоже непрерывно бегал по школе, в которой базировалась экспедиция, всем своим видом показывая как я занят, то не вызвал бы нареканий великого ученого. Но я рассудил, что пока делать мне особо нечего, а потому только лишь писал очередную компьютерную программу и спал. Спал, наверное, больше чем в Москве, но это вполне естественная реакция организма – акклиматизация в новых условиях. Конечно, такое возмутительное спокойствие посреди всеобщего бедлама не могло оставить равнодушным нашего главного героя. «Вы только спите и ничего не делаете» - заявил он мне. «Я пишу программу, которую Вы мне, кстати, и поручили». «Программу можно писать в Москве, а здесь следует найти себе более полезное занятие». «Какое же, например?». «Вам предстоит работать на том оборудовании, которое мы в поте лица сейчас создаем». «Я не отказываюсь на нем работать, но ведь это будет уже на болоте». «А сейчас Вы могли бы осваивать его». «Как же я могу осваивать, если оно еще не создано? Если уже можно что-то осваивать, то скажите – что?». «Буквально через несколько дней уже будет что-то готово, в любом случае, мы все работаем, целыми днями крутимся, как белки в колесе, а Вы только спите!». «Зря Вы целыми днями бегаете – сначала надо было спокойно пройти акклиматизацию, а так Вы через несколько дней все свалитесь и заболеете».

При первой же поездке на болото выяснилось, что у Миши Пастепанова, с которым, как уже было сказано выше, мы вместе должны были там жить, чтобы отбирать пробы и поддерживать работу оборудования, так вот, у этого самого Миши обострилась аллергия и на болоте он жить не может. Ко мне подошел Николай Сергеевич и виноватым голосом (что удавалось услышать крайне редко) сказал: «Видите – Миша остаться на болоте не может, Вам придется одному сделать весь объем работы, рассчитанной на двоих. Справитесь? Но Вы не беспокойтесь, мы регулярно будем приезжать и помогать». Конечно, справлюсь – что поделаешь, если у человека аллергия. Кстати, надо сказать, Миша в дальнейшем оказался крайне полезен и эффективен в качестве хроматографиста (для тех, кто далек от химии, сообщаю, что хроматографист – это такой специальный человек, который работает на хроматографе, представляющем из себя чудесный прибор, осуществляющий качественный и количественный анализ, например, газовый хроматограф может определить какие вещества присутствуют в пробе газа и в какой концентрации). Через несколько дней (или буквально на следующий день) заболел еще кто-то (по-моему, Леша Тотнародов), и Николай Сергеевич опять был вынужден принять виновато-скорбный вид и промолвить: «Видите – Леша приехать на болото не может, Вам придется одному сделать весь объем работы, рассчитанной на троих. Справитесь? Но Вы не беспокойтесь, еще остался здоровый народ, так что мы иногда будем приезжать и помогать». Еще через несколько дней… В общем, в конце концов наступил день, когда выдающийся экспедиционный деятель вынужден был признать: «Видите – мы все заболели и приехать на болото не сможем, Вам придется одному сделать вообще все. Справитесь? Но Вы не беспокойтесь, мы скоро оклемаемся и снова регулярно будем приезжать к Вам».

Дважды в то лето Николай Сергеевич по-настоящему поразил меня. Первый раз в очень жаркий день мы долго-долго несли достаточно тяжелый груз. Казалось – сейчас умрем от теплового удара. Наконец донесли и тут увидели, что японцы, шедшие за нами, почему-то остановились. Им, вроде бы, стало совсем плохо - сейчас упадут в обморок. «Надо вернуться» - сказал Николай Сергеевич – «и помочь японцам». Я не могу передать, как нам было тяжело, просто ад. Но пошли обратно, чтобы взять у японцев их груз. И вот, на полпути Николай Сергеевич, который неоднократно подчеркивал свой атеизм, вдруг сказал: «Миша, ведь мне после смерти всю вечность гореть в аду, зачем я делаю ад еще и из жизни!?». Я был совершенно поражен и смог пролепетать только какую-то банальность, что-то типа: «Женщину, призвание, дорогу каждый выбирает по себе. Вы сами выбрали такую жизнь – зачем?». «Я хочу заставить вас работать. Работать – как работают на Западе. Любыми средствами заставить хорошо работать. Работать на мировом уровне. Вам же самим станет лучше. Цель оправдывает средства».

И второй поразительный случай. Как-то Николай Сергеевич несколько раз в течение одного дня заявил мне, что он не встречал ни одного человека, который хуже меня разбирался бы в компьютерах, в математике (имеется в виду, конечно, математика на компьютере), в компьютерных программах. Казалось бы – что тут такого. Но надо сказать, что уже лет десять к этому времени я только математикой и занимался. Программировал на нескольких основных алгоритмических языках (от совершенно экзотического Аналитика до бессмертного ФОРТРАНА), не считая разнообразных автокодов и языков макропрограммирования. Свои разработки в области вычислительной математики перечислять не буду, т.к. это может быть интересно только специалистам, но следует сказать, что сам Николай Сергеевич почему-то не брезговал регулярно вставлять их в статьи, которые публиковались в ведущих научных журналах, в том числе и иностранных. Поскольку, как говорится, «нет предела совершенству», то любого человека можно обвинить, что он плохо знает computerscience (так называют за рубежом науку, для обозначения которой эквивалентного отечественного термина, пожалуй, нет, и, которая включает в себя комплекс дисциплин, так или иначе связанных с вычислительной техникой) – ведь всегда есть какие-то разделы, которые еще не знаешь. Но утверждать, что он не встречал человека, знающего меньше меня в этой области – очевидное вранье. Взять, хотя бы, сотрудников его лаборатории. Уж их-то он встречал регулярно, и, если у кого-то возникал какой-то вопрос по computerscience, то почему-то все (в том числе и сам великий ученый) обращались либо ко мне, либо к Володе Красневу. И ладно бы Николай Сергеевич шутил. Нет. Говорил абсолютно серьезно с какой-то злостью в голосе (правда, злость в голосе – это штука субъективная, возможно, мне казалось, что это злость, а он таким голосом выражал какие-то другие чувства, например, высшую степень одобрения; но есть и объективные критерии злости, в частности, Николай Сергеевич, если перефразировать одного нашего бывшего премьер-министра, позволял себе непозволительное: фразы типа «у Вас, наверное, от жары мозги перегрелись» или «у Вас с головой все в порядке? Вы давно к врачу обращались?»). Я решил: так, что же я еще не знаю из основных программ? Excel? Хорошо, за ночь выучу, а завтра пойду к нему и скажу: назовите, что я не знаю, из того, что нужно нашей лаборатории. Если не можете назвать, то извинитесь за сказанные вчера глупости.

Сейчас, когда я пишу эти строки, и уж тем более через несколько лет, когда кто-то будет их читать, совершенно непонятным кажется - как можно не знать Excel. Но дело было в 1995 г. Первенство Excel (по крайней мере, в нашей стране) было не столь очевидным – на пятки ему наступали конкуренты, например электронная таблица Lotus. Excelя действительно не знал, но все, что требовал от меня великий ученый, успешно делал в Лотусе (пишу великий ученый без кавычек, поскольку то, что он смог сквозь годы предвидеть победу Excelдостойно уважения).

Итак, выучив за ночь Excel, я пришел к выдающемуся провидцу чтобы выяснить вконец испортившиеся после его демаршей отношения. Он совершенно огорошил меня вопросом: «Ну как, Excel выучили?». «…а…мм…э…Выучил». «Тогда скажите – был ли другой путь, чтобы заставить Вас выучить Excel?». Я всерьез задумался. Другого пути, видимо, не было, о чем я и сообщил доморощенному психологу, после чего закралась мысль, которая не дает мне покоя до сих пор,– а может быть все его издевательства над нами – это неудачные попытки вот такого тонкого перевоспитания, которое, к сожалению, сработало один лишь раз, когда я все-таки поддался его педагогическим приемам и выучил Excel. Я не оправдываю Николая Сергеевича, поскольку считаю, что манипулировать людьми нельзя даже из самых благих побуждений, но, все-таки, если высказанная мысль верна, то он перестает быть опереточным злодеем, а становится, скорее, горе-психологом.

Хотел закончить главу о Н.С. за несколько дней, но вот уже прошло два года, а «воз и ныне там». Пора заканчивать. Перейду сразу к самому последнему эпизоду – к тому, как мы расстались.

Великий организатор науки поручил нам с Мишей Пастепановым написать некую компьютерную программу. Я сделал вычислительную часть, а Миша – графический интерфейс. Втроем (Н.С., Миша и я) договорились, что никто из нас никому передавать эту программу не будет, предварительно не заручившись одобрением остальных участников «концессии». При чем здесь Н.С.? Он взял на себя труд финансировать нашу с Мишей работу.

Когда программа была написана, я предупредил Мишу об известных мне особенностях характера Н.С., которые вряд ли позволят ему сдержать обещание. Я предполагал, что Н.С. нарушит уговор и, не обсудив с нами, либо просто передаст, либо продаст программу своим коллегам по международному проекту «КОНГАС». Поэтому я предложил встроить в программу защиту от копирования. Кроме того, мне было очевидно, что Н.С. не заплатит всех денег которые обещал. В связи с этим было и второе предложение – встроить счетчик запусков программы, чтобы через некоторое время работать с нею стало бы невозможно. Миша Пастепанов, будучи большим любителем профессора Баникова, сначала наотрез отказался и стал укорять меня в том, что подозревать честнейшего из людей в нечестности – величайший грех, но быстро уступил доводам разума. Действительно, раз есть договоренность, суть которой состоит в том, что без санкции нас троих программа не должна попасть в руки кому бы-то ни было, то защиту от копирования установить стоит (ведь не исключен вариант, что кто-то просто скопирует информацию с одного из наших компьютеров без нашего ведома). Относительно счетчика запусков я выступал лишь за принцип, но не налагал никаких требований относительно количества этих запусков, предоставив конкретное число выбрать самому Мише. Понятно, что у великого ученого в данный момент может не быть денег. Я готов ждать сколько угодно. Пусть запускает программу хоть 100 раз, если этого мало – пусть хоть 1000, пусть изучит ее со всех сторон, а расплатится потом. Важен сам принцип – число бесплатных запусков программы должно быть ограничено. Миша и здесь согласился. Правда, понимая, что находясь полностью под влиянием любимого профессора, Миша может так же легко поменять свои взгляды, я установил еще и третью защиту, уже ни с кем ее не обсуждая.

Конечно, действительность оказалась именно такой, как я ее себе представлял. Н.С. не только не заплатил всех денег, которые обещал, но и стал требовать, чтобы ему предоставили дистрибутив программы, который он мог бы ставить где угодно в каких угодно количествах. Не устояв перед напором любимого гуру, Миша тоже стал убеждать меня, что хотя бы защиту от копирования надо снять. Впрочем, сделать это он мог и без меня, поскольку сам ее и делал. Итак, указанная защита была снята, однако еще две оставались.

Не зная о счетчике запусков, Н.С. праздновал победу. Однако скоро эта защита дала о себе знать и работать с программой становилось все менее удобно – с каждым новым запуском окно программы делалось все меньше и меньше, а расширить его было невозможно. Проявив незаурядные способности к экстраполяции, выдающийся ученый наконец осознал, что скоро он вообще ничего не увидет. Наконец его постиг еще один удар – он обнаружил и третью защиту, о которой скажу только, что она (в отличие от первых двух, которые мог взломать за две минуты любой хакер) была весьма нестандартной и взлому практически не поддавалась. Точнее, затраты на взлом были сравнимы с написанием новой программы, так что если бы хитроумному профессору пришла в … (не знаю точно – чем он думает) мысль нанять какого-либо профессионала для взлома, то он вынужден был бы еще раз оплатить написание программы.

Наконец настал день выяснения отношений. «Дайте мне правильно работающую программу и без всяких выкрутасов». «А Вы оплатите работу, как обещали, и подтвердите приверженность принципу нераспространения». «Я езжу по всему миру и могу захотеть поставить программу то там, то сям». «Ставьте, но как Вы видите, считать она будет непонятно что, да и то не очень долго».

Нервы профессора не выдержали. «Вон из моего кабинета» - завопил он. «Никуда я не уйду. Я пришел выяснить – когда Вы выполните обещание и заплатите оговоренную сумму». «Ах так!». Дальше произошло невероятное. Немыслимое во взаимоотношениях двух ученых. Что лишний раз подтвердило – я имею дело не с ученым, а с лжеученым, причем с хулиганствующим лжеученым. Он вскочил со стула, схватился за стол и стал переворачивать его на меня. Рефлекторно я также схватился за стол со своей стороны, и чтобы стол окончательно не перевернулся, приподнял его. Возмущенный профессор, поняв, что перевернуть на меня стол не удастся, сменил тактику. Он стал толкать меня этим столом в сторону выхода. Но действие рождает противодействие – я стал толкать его в обратном направлении и вернул на исходную позицию. Некоторое время мы толкались этим столом практически на одном месте. Первый шок прошел, и я стал более осмысленно разрабатывать тактику этого экзотического стиля борьбы. От профессора до стены совсем небольшое расстояние. Если приложить некоторое усилие то, пожалуй, можно прижать его столом к стене и слегка придавить. Почему-то в голове возникла фраза «Мы раздавим наркоманов как клопов и тараканов». К сожалению, профессор, видимо, устал и отпустил стол. Довольно быстро он обежал злополучный стол и вплотную приблизился ко мне, шипя что-то зловещее. Смысл шипения сводился к тому, что он меня сейчас.. «Ударите? Если Вы меня ударите, то я Вас убью» - сказал я и понял, что жизнь кончилась. В том, что он ударит, я не сомневался. Но вот уже много лет я жил по принципу «если что-то сказал, то надо сделать это или умереть». А ведь я сказал, что убью его. Господи, зачем, ну зачем я это сказал? Теперь выбора нет. Сейчас он меня ударит, я его убью (это, конечно, ужасный грех) и сяду в тюрьму. Или не убью, тогда я должен умереть. Как? Самоубийство? Смертный грех. Все. Заканчивалась не только жизнь. Заканчивалось вообще все. В лучшем случае – вечные муки в аду. В худшем – то, что в христианстве называется «смерть вторая»… Господи, пожалуйста, сделай что-нибудь. Ему только 47 лет, у него двое детей. Зачем ему умирать? Останови его или меня как-нибудь. Ведь Ты же все можешь… Эти богословские размышления прервал топот убегающего профессора.

Только что я мечтал и молил о разрешении сложившийся сложной ситуации, но вот противник бежит с поля боя и что же? Я последовал за ним. Добежав до конца коридора, бывший каратист заперся в туалете. Не знаю, что с ним приключилось, но находился там он весьма долго, что позволило мне одуматься и, воспользовавшись шансом, предоставленным Богом, поскорее убраться от греха подальше.

Спустя короткое время все сотрудники стали уговаривать уволиться из лаборатории. До этих пор я не допускал возможности увольнения. Я-то думал, что борюсь за их права, показываю им, что даже такого деспота можно приструнить. Но меня все просят уйти. Вот позвонила Ира Пирожковская, много раз намекавшая, как хорошо она ко мне относится, и каждый раз неподдельно обижавшаяся, когда я ей напоминал о немыслимой разнице в наших возрастах. Это, конечно, неэтично, но мне плевать на этику. Для меня главное, что бы люди были свободнее, поэтому, если кто-то зациклен на возрасте, я ему буду напоминать о возрасте, пока он не освободится от своей зацикленности. Если кто-то зациклен на весе, я ему буду напоминать о весе. Не хотите – не общайтесь со мной. Я хочу общаться только со свободными людьми. С рабами (своего возраста, веса, начальства и других условностей) я общаться не хочу, мне и с самим собой интересно.

Итак, звонит Ира Пирожковская. «Миша, увольняйся. Ты делаешь из нас негодяев». «Ира, помилуй, как я делаю из вас негодяев?». «Н.С. сегодня нас собрал и велел подписать бумагу, что тебя нет на работе в рабочее время, а если кто не подпишет, то будет лишен выплат по международному гранту». «Ира, конечно, подписывай – ведь меня нет на работе. Но ведь вы все (и ты в том числе) вчера на семинаре слышали: Н.С. поручил мне писать программу под Windows и разрешил две недели не приходить, а писать дома, поскольку в лаборатории он не может выделить мне компьютер с Windows. Так что ему подпишите его бумагу, а мне – то, что на семинаре вы слышали, как он дал мне задание и разрешил две недели делать это задание на домашнем компьютере в рабочее время. Я надеюсь, ты помнишь вчерашний семинар». «Помню, помню… Но неужели ты не понимаешь, что ему мы все подпишем, а тебе – нет. Ведь у меня трое детей – как я буду кормить их??? Я и говорю – уходи, ты делаешь из меня негодяя». «Ира, ты сама из себя сделала, что хотела». Кстати, Ира ошиблась. В лаборатории нашелся смелый человек, который с легкостью подписал мне мою бумагу. Страна должна знать своих героев. Это был легендарный борец с мерзким профессором Александр Михайлович Шестенов. Правда, удивительным образом совпало так, что он подписал составленную мною бумагу вечером того дня, когда уволился из института. А если говорить серьезно, то максимально честно повела себя Света Бабыш. Она сказала дословно следующее: «Зачем ты взываешь к нашей совести. У тех, кто остался с Н.С. совести нет. Единственное что я могу сделать для тебя – пообещать, что подпишу твою бумагу, если он заставит подписать его бумагу. Если не подпишу его, то не подпишу и твою». Света, говорю тебе совершенно серьезно. Во-первых, спасибо, ты открыла мне глаза. Во-вторых, ты не права. Не знаю, как у остальных, оставшихся с Н.С., но у тебя совесть есть. Еще раз спасибо.

Н.С. опять уехал в свою Америку. Я поговорил с руководством института и понял, что могу остаться работать в своей тематике, перейдя в лабораторию к Алле Николаевне Кожевниковой. Но директор института сразу предупредил меня, что вряд ли удастся перейти сразу – я должен послать заявление о переходе в другую лабораторию мерзкому профессору в его Америку по факсу, он должен подписать, а если не подпишет, то придется ждать его возвращения. Тем не менее, директор посоветовал написать заявление и послать в Америку – вдруг подпишет сразу. Шансов, конечно, почти нет, но вдруг произойдет чудо. Чудо произошло. Прежде всего по электронной почте я послал запрос великому ученому о номере факса, на который следует послать заявление об уходе. Он ответил, что в этом нет надобности, ибо сейчас его обязанности по руководству лабораторией исполняет Саша Дороэльфов, который мне все и подпишет. С заявлением в одной руке и письмом Н.С. в другой я побежал к Саше. Он, прочитав письмо, тут же подписал заявление. Но когда я уже был в дверях, Саша вдруг закричал: «Стой! Подожди! Я должен посмотреть, что написал Н.С. мне. Может быть, это только тебе он написал, что я все подпишу, а мне – наоборот!». «Саш, мы с тобой много лет знаем этого мерзавца. И я, и ты почти уверены, что именно так он, скорее всего, поступил. Ты мне все уже подписал. Так давай теперь его письма мне и тебе распечатаем и вывесим на всеобщее обозрение в институте – пусть все видят двуличие этого лицемера». Как права была Света про совесть! Несколько часов Саша уговаривал меня не идти к директору с подписанным заявлением. Несколько часов я отвечал, что пойду. «Если ты пойдешь к директору, я все равно дезавуирую свою подпись!». А как тут можно дезавуировать? Вот писмо Н.С. ко мне: «Номер факса Вам не нужен - Саша все подпишет». В этом же письме продублировано мое письмо к Н.С. Так что полная определенность – никакого непонимания быть не могло. Вот Сашина подпись во исполнение указания Н.С. Как это можно дезавуировать!?

Тут я должен сделать небольшое отступление. За несколько дней до этого у меня состоялся знаменательный разговор с Юрой Нидвораевым и вышеуказанным Сашей. Он был посвящен философскому вопросу об истине – что есть истина и можно ли врать? В принципе, все сошлись на том, что врать нельзя. Но Саша и Юра стали убеждать меня в том, что строить фразы следует так, чтобы собеседник понял одно, а ты имел бы в виду прямо противоположное. Вот пример, приведенный, по-моему, Юрой. Его дочка просит пойти завтра в зоопарк. Юра знает, что пойти не может. Но если честно сказать дочке об этом, то она расплачется. Дочка (видимо, наученная предыдущим горьким опытом многочисленных обманов) требует, чтобы папа дал честное слово, что они действительно пойдут завтра в зоопарк. Папа дает «честное-пречестное» слово. Обратите внимание, не «честное», а «честное-пречестное». Поскольку честного слова он не дал, то завтра со спокойной совестью не идет в зоопарк. Сейчас уже точно не помню, кто привел этот пример – Юра или Саша, но точно, что один из них, а другой одобрительно поддакивал и приводил свои аналогичные примеры. Исчерпав логические аргументы, призванные убедить моих собеседников, что они, по сути дела, пропагандируют вранье (мне совершенно непонятно почему «честное-пречестное слово» = «нечестное слово»), я сказал им, что как только представится возможность, я поступлю в отношении них так, как они рекомендовали.

В отношении Саши возможность так поступить представилась буквально через день. Напомню, что много часов он уговаривал меня не идти к директору с подписанной им бумагой. Много часов я неизменно говорил, «нет, пойду», но ждал какой-нибудь фразы, на которую можно было бы ответить «да», тем самым показав Саше, что нет разницы между истиной в его понимании и враньем. Наконец такая фраза была произнесена. К сожалению, поскольку прошло уже восемь лет, точно фразу я не помню. Но смысл сводился к следующему. Если до этого момента Саша требовал определенно дать обещание не идти к директору и не подписывать у него заявление о переходе в другую лабораторию, то теперь он поинтересовался, могу ли я пообещать, что не пойду и не подпишу, а также спросил, понимаю ли я, как важно для него это. С чистой совестью я, наконец, ответил «Да!». Да, могу пообещать (но, конечно, не обещаю). Впрочем, про первую фразу можно вообще забыть. Пусть даже я не могу ничего пообещать. Я отвечаю на второй вопрос. Честно, искренне отвечаю… Но лишь на второй вопрос: да, понимаю, как это для него важно. После этого Саша успокоился, а я пошел к директору, подписал заявление и приступил к работе в другой лаборатории. Больше Саша со мной никогда не разговаривал, а однажды даже ушел с собственного дня рождения, когда я там появился. Саша, если ты будешь читать эти строки, то, как бы неприятно тебе ни было, ты должен признать, что ты сам вынес оценку таким, как ты – не хочется не только разговаривать с ними, но и просто находиться в одной комнате.

После возвращения из своей Америки, Н.С. устроил Саше головомойку. Боюсь, это было связано с моим уходом, поскольку мне удалось уйти «вместе со ставкой», т.е. лжеученый не мог взять к себе в лабораторию какого-нибудь другого младшего научного сотрудника. За всю историю уходов от него (а ушло около 20 сотрудников), по-моему, только двоим удалось уйти со ставкой. Саша не стал терпеть наглые выходки нашего духовного карлика и ушел из института в Мосводоканал, т.е., можно сказать, на производство. Это хорошо. Там платят гораздо больше. Да, и, говорят, там Саша нашел свое истинное призвание – ведает  закупкой новых приборов.

5. Оксана Михайловна Парфёнова

Оксану Михайловну я пригласил в нашу ежегодную экологическую экспедицию (О.М. работала на Химическом факультете МГУ и по совместительству вела химический кружок для школьников).

Пожалуй, основной чертой Оксаны Михайловны была ее необычайная бережливость. Вот совершенно обычный пример этой бережливости. Как-то О.М. захотела купить канцелярских кнопок, но в деревенских магазинах их не оказалось, и тогда она попросила меня сделать эту покупку, если я поеду в Томск. После ближайшей поездки в Томск я выдал О.М. коробочку кнопок.

О.М.: «Михаил Владимирович! Что это!?»

Я: «Кнопки!»

О.М.: «Но почему столько?!»

Я: «Да ведь Вы просили немного, я и купил лишь одну коробочку».

О.М.: «Вот именно! Немного! А здесь 100 штук! Мне ведь нужно только 10!»

Я: «Оксана Михайловна, не бывает коробочки с десятью кнопками. Я просил дать минимальную упаковку. Продавец дал эту».

О.М.: «И сколько же она стоит?»

Я: «Всего четыре рубля! Но какая Вам разница – ведь эти кнопки нужны Вам для дела, поэтому куплены они за экспедиционный, т.е., за государственный счет, я и товарный чек на них взял, чтобы отчитаться в бухгалтерии».

О.М.: «Любые деньги надо беречь! Тем более государственные!! Вот видите!Целых четыре рубля! А мне нужно было только десять кнопок – всего на сорок копеек… пятьдесят из которых я только что нашла на дороге!»

С этими словами зоркая старушка действительно нырнула куда-то к моим ногам, вниз, в дорожную пыль и торжествующе извлекла из этой пыли новенькую, сверкающую на солнце монетку.

А вот необычный пример ее бережливости. Однажды О.М. попросила показать ей, как пользоваться баней. Поскольку это очень просто, я поручил одному из школьников все ей разъяснить непосредственно в бане, а сам решил заняться более важными делами. Но, едва выйдя из бани, я услышал дикие вопли нашего божьего одуванчика: «Как?! Какой кошмар! Это немыслимо! Это недопустимо! Этого не может быть!». Естественно, я бросился назад в баню.

Я: «Оксана Михайловна, что случилось?»

О.М.: «Михаил Владимирович! Это не может быть правдой! Такое транжирство недопустимо! Я потрясена - неужели на помывку такой небольшой меня требуется сжечь это огромное и, надо полагать, весьма ценное полено, из которого можно сделать хорошую табуретку, полезный шкафчик, красивую конуру для собачки, высокодуховную книгу, наконец? Да мало ли, сколько всяких прекрасных вещей можно сделать из этого замечательного полена!»

Я: «Оксана Михайловна, извините, но, по-моему, Вы издеваетесь. Я, знаете ли, чувства юмора лишен, шуток не понимаю, поэтому отвечаю конкретно: во-первых, на вашу помывку уйдет вовсе не одно такое полено, поскольку на одном полене воду не согреть; во-вторых, выйдем-ка из бани, оглянитесь вокруг – мы в Сибири, Вы видите сколько леса? Он быстрее растет, чем его успевают рубить. Так что не беспокойтесь насчет дров и мойтесь себе вволю!»

Оценив масштабы окружающего нас таежного леса О.М. на секунду остановилась, призадумалась, но когда мне показалось, что, как говорил один знакомый, силы разума одержали победу над силами добра, она вдруг воздела руки кверху и возопила: «Хорошо! Леса достаточно! В этом Вы меня убедили! Но кислород! Мы сжигаем драгоценный кислород! И в каких количествах!!! Нет я не могу допустить такое транжирство – я буду мыться только холодной водой!». Каюсь, в тот момент я был абсолютно уверен, что она издевается, но до конца лета, до своего отъезда в Москву закаленная старушка никогда воду не грела.  

6. Японцы

Как-то меня спросили: «Чем сильны японцы в почвоведении?». Не знаю. У меня вообще сложилось впечатление, что в науках они не сильны. У них населения - практически столько же, сколько у нас, а Нобелевских премий, м.б., даже и меньше. В общем - несоизмеримо меньше на, так сказать, каждый вложенный в науку рубль. Денег вкладывается в науку очень много. Но всему мешают национальные особенности... Если будет возможность, то посмотрите фильм "Страх и трепет" - по-моему, это единственный абсолютно правдивый фильм о Японии (ну, т.е., я больше не знаю; я, правда, мало что смотрел).
Очень иерархическое общество. Очень строгие неписанные правила. И вот еще что важно. У них отличники, закончившие университет, сразу скупаются фирмами – там зарплата гораздо больше, чем в государственном секторе. «Четверочники» оставляются в университете для подготовки к профессорскому званию. А в обычную "науку" (тому, что у нас является институтами Российской Академии Наук, у них можно сопоставить систему National Instituts: по каждой отрасли существует свой National Institut) идут троечники и двоечники. Правда, они очень исполнительные и работящие. Но столько разных не писанных правил и ограничений...

Например, нельзя докладчику сделать какое-то замечание (задать неудобный вопрос), а следует приватно проинформировать его начальника. А начальник передаст/не передаст ему это уже в зависимости от "политической ситуации". Вот пример, которому сам был свидетелем в течение последних 10 лет. В 1997 г. студент Шимояма-кун делал доклад о том, как он планирует измерять в следующем году тепловой баланс почв в России и показал предварительные результаты - что он измерял своей установкой в садике около Института (в Японии). Все хорошо, только мы заметили, что почему-то максимум солнечной радиации приходится на ночь - ну, просто часы неправильно шли в установке. Мы задали вопрос: почему же максимум - ночью. Он ответил, что это - неизвестная ему проблема. Мы предложили ему просто правильно выставить часы. Он поблагодарил. После доклада его начальник (Иное-сэнсей) разъяснил нам, что так в Японии не делается - мы должны были не Шимояме-куну этот неудобный вопрос задавать (о его явной ошибке), а начальнику - Иною-сэнсею. Шимояме-куну можно было задавать вопросы только типа: "Не очень ли сложно Вам было вести круглосуточные измерения при помощи данной полностью автоматической системы?", "Когда Вы планируете поехать в Россию?", "Оборудование какой фирмы Вы используете?", но только не про ошибки в измерениях. Хорошо, впредь будем так поступать. Но Шимояма-кун никак на наш вопрос и замечание не отреагировал: ведь это пришло к нему неправильным путем - не через его начальника. Однако и Иное-сэнсей не стал ему ничего говорить. Может быть, он решил, что Шимояма-кун и так уже информацию получил, зачем же нужно снисходить до общения с ним еще раз, а может быть, что более вероятно, просто потому, что (с формальной точки зрения) ему-то (Иною-сэнсею) мы этот вопрос так и не задавали. В 1998 г. я уехал, на мое место приехал Миша Возиев из Томска и в 1999 г. уже он слушал доклад Шимоямы о проведенных измерениях в России. Не зная, что нельзя задавать такие вопросы, он тоже спросил - почему же (теперь уже) в России, согласно данным измерений Шимоямы-куна, максимум приходящей солнечной радиации наблюдается совсем не днем; тем, что он задал этот недопустимый вопрос, он опять на год отодвинул перевод часов в установке – т.к. вопрос опять был задан не по форме, то Шимояма-кун на него опять никак не прореагировал, а Иное-сэнсей сделал очередное замечание очередному "северному варвару", но Миша, выслушав Иноя-сэнсея не догадался, что теперь для решения проблемы необходимо обратиться к нему по всей форме. Ну, я не буду тут долго и нудно описывать как в течение 10 лет очередной "северный варвар" задавал этот вопрос Шимояме-куну, поднимавшемуся по карьерной лестнице, возмужавшему, ставшему из Шимоямы-куна - Шимояной-саном, но так и не переведшим часы. Не буду я описывать и то, как очередной раз постаревший и поседевший, маленький но гордый самурай Иное-сэнсей делал очередное замечание очередному варвару, но так и не сказал Шимояме-сану перевести часы (Иное-сэнсей так и ушел на пенсию - уставший от бесплодной борьбы с бестолковыми варварами, но не сломленный). Его сменил молодой и прогрессивный Мачида-сан, но и он, видимо, дал себе зарок не говорить Шимояме перевести часы, пока наконец кто-то из варваров не догадается повторить вопрос уже перед ним (как это и положено), а не перед Шимоямой-саном. Перехожу сразу к концу. Теперь Шимояма-сан уже сам превратился в Шимояму-сэнсея (ушел преподавать в университет), сдавая дела он очередной раз продемонстрировал очередной график с обычным для всех его графиков максимумов приходящей солнечной радиации в разгар ночи и на очередной вопрос очередного "варвара" (по-моему, это теперь был Минимов из Якутска, а, нет, Минимов был прошлый раз, сейчас это был Саженев-мл. из Томска) очередной раз ответил, что это давняя проблема, которая впервые возникла еще когда он был студентом 10 лет назад, но пока от начальства не поступало указаний решить ее.

Автор - Глаголев Михаил

Комментарии   

0 # Федор 02.01.2015 14:57
Занятные записки! Только очень длинно про Николая Сергеевича. Ясно, что допек этот хмырь автора по полной! А потом, читаешь, и думаешь - что ж это в науке-то творится, и как там этой наукой занимаются. Начальники берут идеи и материалы у своих сотрудников, и прут в дамки, и задают тон? Что кому в этой науке делать? А у самих-то мозгов нету?!! Ох Расеюшка...
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
0 # valentina 20.03.2016 14:54
Многоуважаемый Александр!!! Ваше фототворчество неотразимо! При просмотре Ваших фотоэтюдов перед глазами проплывает все наше прекрасное прошлое, воспоминание юности, начало трудовой деятельности и далее, путешествия, встреча с друзьями.Здорово!!! Продолжайте и далее свое творчество в этом же стиле. Всего Вам доброго - успехов, здоровья, счастья!!!
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
0 # Валерий Журавлев 16.02.2017 21:43
Да... достал автора Николай Сергеевич. Икается, наверное, сердешному,,,
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Поиск на сайте

Последние комментарии

  • ШЕСТЬ ЛЕТ - ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ

    Валерий Журавлев 21.04.2018 13:26
    Привет, Галка. Хорошо, что прочла с удовольствием. Саша правильно заметил, могла бы и сама написать про ...
     
  • ШЕСТЬ ЛЕТ - ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ

    Almy 21.04.2018 08:11
    Галя, привет! Спасибо большое за хорошие слова в наш с Валерой адрес! Конечно, было-бы хорошо, если-бы ...
     
  • ШЕСТЬ ЛЕТ - ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ

    Almy 21.04.2018 08:04
    Этот мессидж от Гали Лесковой, от нее коммент почему-то не проходит... Валера! Прочитала с ...
     
  • ШЕСТЬ ЛЕТ - ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ

    Валерий Журавлев 12.04.2018 18:56
    Коротко но приятно за отзыв. Труды, конечно, немного громко сказано, но накропал какое-то количество ...
     
  • ШЕСТЬ ЛЕТ - ОЧЕЙ ОЧАРОВАНЬЕ

    Галина 11.04.2018 11:26
    Это от Гали Дьячковой из письма: "Валерины труды все прочитала Сначала удивлялась-может ли такое быть ...

Login Form

Кто у нас?

Сейчас 103 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте