Детство, отступление

Интересное тогда еще было время. Паспортов в деревнях ни у кого нет, стопроцентное крепостное право. Практически никаких денежных знаков, - заработанные трудодни, на которые в конце года выдаются тем, что вырастили и собрали – зерном, медом, картошкой, чем то еще… Колхозники живут в основном, своим подсобным хозяйством. Что то им удается продать в райцентре на рынке, образуются какие то деньги. Советская власть очень «заботилась» о своих крепостных.

Все в деревне держали коров. С каждой коровы взимался налог в виде надоенного хозяйкой молока, которое каждый вечер сдавалось на колхозную молоканку. Хватит ли всем ребятишкам в большой семье после сдачи, никого не волновало. Вы, мои городские ровесники – догадывались ли, откуда у вас была на столе сметана и маслице? Оттуда… Свиней запрещалось при забое палить, надо снять шкуру и сдать ее в государство, потом стали немного смотреть на это сквозь пальцы. Если кто-то держал овец, - будь добр, сдай шерсть. И это были далеко не все чудеса…

В селе клуб. Дети идут в кино, родители дают в руки каждому по яйцу, ребенок заносит его в магазин, там ему дают 50 копеек (это до реформы 1961 года, после 5 копеек), на эти деньги покупается детский билет. Юный зритель легализовался. Взрослый билет стоил 20 копеек. Кино привезли! Какое? На магазине афиша. Выращивали на своих огородах табак, сушили, резали, рассыпали по кисетам, мужики курили самосад. Гнали самогонку, милиция иногда нагрянув, конфисковывала самое ценное из самогонного аппарата, змеевик, семья надолго погружалась в печаль. Парни, призванные в Армию и отслужившие, кажется, легально получали паспорт, но чаше возвращались в деревню. В деревне были и некоторые промыслы, например, плели веревки, гнали деготь. Деревня была прилично покосившаяся к нашему приезду. Отец ввел железный порядок: зимой готовился строевой лес, вывозился в деревни. Когда теплело, организовывалась, так называемая, помочь. Что это? Это когда мужики всем миром умеющие держать топор в руках, а умели кажется все, собирались у хозяина и за день - два срубали дом и подводили под крышу. Немудреный банкет, разумеется, с хозяина. Дальше счастливый обладатель нового дома, сам доводил его до ума. Приходил печник, складывал печь, живи - не хочу. Довольно быстро деревня отстроилась.

Детство, наблюдение

Сибирская деревня (по крайней мере, там, где я тогда жил) – голое место без единого деревца, тянется вдоль единственной дороги, только дома и огороды. Эта даже не традиция, а история создания сибирских деревень. Эти земли отвоёвывались у тайги, - огнем и мечом. Участки тайги окапывались и потом просто выжигались, затем корчевали пепелища и строились. В какой-то степени, это была война человека и тайги. Потом, даже палисадников перед домом не создавалось, а уж сажать деревья, на земле так тяжело отвоеванной у тайги, – нонсенс.

Детство, продолжение

Кроме правления колхоза (административное здание, да еще с телефоном), важное место занимал клуб, в нем – библиотека, по тем временам очень неплохая. Я сразу записался, вскоре осилил почти всю. Да, забыл, еще был сельсовет, представительство Советской власти. Чем они там занимались, я не знаю до сих пор.

Немного о библиотеке.

Партия как то была озадачена просвещением крестьянства. Про благосостояние народа она мало заботилась, но про идеологию – тут не поспоришь, тут она была почти на высоте. Важнейшим из искусств, по Ленину, конечно, было кино. Но и избы-читальни пришли в село вместе с краснопузыми, на их плечах. И она, библиотека, у нас в деревне была, и как я сейчас понимаю – очень неплохая. И фонд был неплохой, и новые поступления были постоянно. Библиотека занимала отдельную комнату в клубе и состояла из нескольких внушительных стеллажей и столика библиотекарши. Доверие я завоевал сразу, кроме того, статус председательского сынка, наверное, что-то значил. Стеллажи я перешерстил сверху до низу. Когда я перечислил этой славной тетушке, что уже успел прочесть к тому времени, она вообще разрешила брать и читать все что мне вздумается. «Здесь то Остапа и понесло». Тут я и добрался до Куприна и Джека Лондона, и Драйзера, и даже Золя, Мопассана, Симонова, Твардовского, Маяковского. Ярослава Гашека, Бабеля, Гайдара, конечно. А Жюль Верн, а Иван Ефремов, а Фенимор Купер, а Вячеслав Шишков, а Экзюпери, а Ильф и Петров, а сколько военных писателей хлынуло в библиотеку, и еще тьма авторов. Однажды нашел абсолютный раритет по тем временам, книга Мариенгофа «Роман без вранья», о Сергее Есенине. Как она туда попала, каким ветром ее занесло, издана была в тридцатых годах. Словом пустили козла в огород. Не успев засветло, что-то дочитать, я с фонариком дочитывал ночью под одеялом. Попадался. Взрослые ругали, говорили – ослепнешь, куда там. В общем, вопрос с доступным чтением был решен основательно на несколько лет.

Детство, продолжение

Школа семилетка от центральной деревни в семи километрах, в селе Александровка, в красивом деревянном особняке, в бывшей церкви со скинутыми когда то колоколами. В этом же селе и какая никакая больничка, в которой через несколько лет будет работать моя тетя Нюра. Мы ходим в школу пешком, каждый день, шесть дней в неделю, туда и обратно. В самые лютые морозы нас пристраивают в Александровке по семьям. Родители завозили нашим хозяевам на нас продукты, и мы жили на полном пансионе. Осень, дожди, грязища, – сапоги не вытянуть. Как не вспомнить родину – Васюган Там мы о грязи и не слышали. Там кедрачи, сосняки, голимый песок, всегда почти сухо, даже после ливней. Здесь… Мои деревенские собратья по учебе, особенно мелкие, выйдя в лихую погодку за ворота своего дома, - резко поворачивали обратно. У меня этот фокус не проходил, с отцом это даже не обсуждалось, школа дело святое. Как говаривали в народе – хоть яловая, но телись. Мне приходилось каждый день ходить в школу, матч должен был проходить при любой погоде. Мои отличные успехи в прошлой жизни плавно перетекли в голимые тройки. Может и учителя были не ахти какие, у них тоже, хозяйство, огород, корова, куры и еще черт знает что, где уж толком нас учить, но, учили, вопреки всему. Почти вся деревенская ребятня, окончив семилетку, дальше не заморачивалась науками, я опять же не мог такого позволить, ни сам, ни отец.

Школа, уж на какие деньги, непонятно, но выделяла какие-то крохи, и некоторые ребятишки получали от школы бесплатно обувь, сапоги или валенки. Поверьте, это было очень хорошее подспорье семьям. Кстати, местные, которые еще успели пожить, как они говорили, единолично (до колхозов, понятно), говорили, что в этих краях было видимо невидимо волков, но в войну они резко ушли, потому-то мы так смело и ходили по полям и дорогам. Как-то бродя по полям, наткнулся, на небывалый для меня красоты, цветок. Кукушкины слезки назывался. Рухнул на колени и, разинув рот, разглядывал, не замечая времени, эту неземную красоту, совершенно обалдев. Много лет спустя узнал, что это наш сибирский ирис. Впечатлительным видимо рос мальчиком…

Детство, отступление

В деревне двое мужиков, которые еще хорошо помнили единоличную жизнь, по глубокой осени забивали на колхозные хлопоты и отправлялись на промысловую охоту. Почти всегда в деревне жили по нескольку медвежат, так как медведиц убивали в берлоге, а детенышей забирали в деревню. Потом их, как правило, пристраивали на Обские пароходы. Почему то было модно их держать на цепи на носу или корме пароходов. Мучили зверей, конечно, да Зеленых тогда на них не было.

Детство, продолжение

Так я и проучился три года в Александровской школе. Вспоминаю, на перемене, девчонки вставали в кружок и, взявшись за руки, ходили по кругу и пели песни. Видимо такая мода была. Особо забойная была про комсомольца, тракториста, попавшего к немцам и геройски погибшего. Сюжет такой. Тракторист, ни сном, ни духом пашет колхозное поле и тут началось. «Не хватило в поле карасину, побежал в село он по бензин, не успел он с горочки спуститься, немцы показались впереди» Дальше больше, как уж у них там получилось, чего не поделили, я не помню, а все же ухайдокали немцы комсомольца, да еще и подожгли, напоследок. Финал песни: «Тело молодое догорало, а потом документы нашли». Ударение в слове документы непременно на втором слоге, так жалостливее.

Как то однажды, прусь в школу по любимому проселку, краем глаза замечаю движение, длиннющая змея от меня недалеко. Глаза разул, какая то мелкая зверюшка ведет за собой выводок своих щенят, точно хвост в хвост, без просветов. Прыти у меня было не занимать, кепкой я одного приловил. Оказался хорек, мускус он мне в кепку исправно выделил, такой вони я еще к тому времени не нюхал. Детеныша отпустил, кепку выбросил.

Но, кроме школьных хлопот, была еще и моя колхозная жизнь. В конце мая я приносил домой школьный табель об «успешном» окончании очередного класса. По два года не сидел, не сподобился, обходился одним. На следующее утро, колхозный бригадир, примерно в шесть утра, стучал в окно нашего дома и говорил, в какую бригаду я определен, и что будем делать. Это был наряд на работу. Итак, до самого конца августа. В деревнях тогда работали все, от мала до велика, отцу, да мне, и в голову не могло прийти, что бы я, сын председателя, мог сачковать. Мой трудовой путь начался с должности копновоза, это как раз работа для малолеток. Это значит, я должен сходить на конюшню, забрать своего коня, одеть хомут на него с привязанной десятиметровой веревкой, подстелить под задницу телогрейку и скакать к своему начальнику. Это обычно метчик стогов. Там собирается наша бригада, - два три копновоза-сопляка, с лошадьми, два метчика с вилами, три четыре женщины с граблями, вот примерно и полный состав. Иногда состав увеличивался, но не намного. Пара коней запрягалась в телеги, и мы всей бригадой на этих телегах, отправлялись в поля, убирать и стоговать сено. Приезжали, распрягали коней, разбивали мини лагерь, складывали свои сумки с обедом, логушок с колодезной водой и начинали работать. Наше копновозное дело заключалось в подвозке копен, с помощью упомянутой веревки, и лошади, к месту будущего стога. Метчики из подвезенных копен вилами складывали (по той терминологии - метали) стог. Одну из женщин загоняли на стог, и она укладывала поданное сено равномерно по периметру сооружения. Потом она вершила стог, образовывалась острая вершинка, и стог становился законченным сооружением, не боящийся никаких дождей. Потом перекидывалась веревка, женщина по этой веревке спускалась на грешную землю. С противоположной стороны не забывали веревку крепко придерживать. Сметав несколько стогов, садились обедать. Интересная деталь, мужики ели, как правило, лежа, на боку, кто на животе, кто как. Женщины - только сидя, спина ровная, под прямым углом, как они умудрялись так сидеть, непонятно до сих пор. Обед был точно не ресторанный: хлеб, кусок прошлогоднего уже желтоватого сала, пара вареных яиц, бутылка молока, заткнутая обычно куском газеты. Вообще, была какая-то романтика в этих сенокосных делах. Лошади, телеги, сама поездка на покос в телегах, мужики в свободных рубахах, женщины в светлых кофточках и, конечно, в юбках. После обеда, сметав еще несколько стогов, двигались обратно в деревню. Мы отгоняли коней в конюшню, распрягали, сдавали конюху и домой. В общем, это очень напоминало те советские фильмы про колхозы, внешне, или почти что фильм с Мелеховам и Аксиньей в поле на том Тихом дону. И действительно, механизации было мало, а эти технологии отрабатывались веками, вот и применялись в мое время в полный рост.

Много лет спустя приезжая в деревню наблюдал уже не такую романтическую сцену. Срубалась береза, комлем, с помощью стального троса прикреплялась к гусеничному трактору, трактор тащил березку по полю среди валков сена, оно закидывалось на березу. Поездив минут сорок, трактор останавливался, стог вершился и вся мётка. Маловато стало романтики, а куда деваться – в ход пошли - железные кони…

Небольшая интимная деталь. Когда после зимы впервые садишься на лошадь, подложив телогрейку под себя (седел в колхозе нам не полагалось) то через день другой ты в кровь разбиваешь свой копчик, и телогрейка помогает плохо. Ездишь, конечно, на работу, терпишь от недели до десяти дней. Потом образуется короста или мозоль (самому разглядеть в деталях это не удавалось) и ты на все лето забываешь про сбитую задницу. Вот такая простая технология.

Это было самое начало моей колхозной карьеры. Повзрослев, я уже работал и на конных и тракторных сенокосилках и граблях, прицепщиком на тракторных плугах, на молотилках и где только ни попадя. После девятого класса, заматерев, но все еще будучи пожиже взрослых мужиков, тем не менее метал стога, только так. А это элита сеноуборочных работ. Справедливости ради стоит отметить. На каких бы работах я не работал, мне, как и всем пацанам, по колхозным расценкам начислялись трудодни. Позднее, когда на них уже стали платить и часть деньгами, я мог вполне оплатить стоимость всех школьных учебников, на следующий учебный год.

И это тоже детство

Иногда выпадали редкие выходные. Что делали? Ходили на поле, где были посеяны овес и горох. Ели горох, вырезали дудки и ловко стреляли горошинами друг в друга. В рот набираешь горошины, потом резко дуешь в трубку и горошина летела с приличной скоростью в подвернувшегося противника. Болтались по лесам и полям, ели все что можно было найти, копали и ели саранки (лесные лилии), пучки, ягоды, конечно, и малину, и землянику, и кислицу, смородину черную. Все что находилось - немедленно съедалось. Пили из любого болотца, не заморачиваясь, и ничем не болели. И не голодные вроде были, росли, правда, а вот тебе. Почему-то и такие «доблести» совершали, - зорили вороньи и сорочьи гнезда, зачем? Да черт его знает, традиция. Интересно было брать в руки теплые птичьи яйца, разглядываешь, они пестренькие, красивые. Но разоряли гнезд совсем немного, несколько, из тех тысяч, которыми кишели окрестные леса. Птичьи яйца у нас как-то было не принято есть. Если вечером спуститься в низину (была она как раз между нашими деревнями Пудовкой и Украинкой), темнеет и зажигаются много, много, светлячков. Залезешь в болотинку, роса выпала, мокро соберешь несколько. Рассмотришь – ну маленький червячок желто белого цвета с сантиметр длиной и толщиной пару миллиметров, светится его попка. На свету – червяк и червяк, а в траве, в темноте – красиво светятся зеленоватым светом. Интересно, познание мира, какое-никакое.

Одним из самых замечательных походов в выходной был поход на колхозную пасеку. Она располагалась километрах в шести семи от деревни. Собирались пять шесть ребятишек, и мы топали до пасеки. Девчонки, почему то в наших мероприятиях не участвовали, у них, наверное, свои были дела. Старшие и более опытные пацаны наставляли: надо хлеба побольше с собой брать иначе много меда не съешь. Приходили на пасеку. Одичавший от одиночества пасечник всегда радовался нашим приходам. Посидим, потолкуем, ну и конечно наедимся от пуза мед. И жидкого и в сотах, какой хочешь, да много ли его съешь. Мне это было настолько интересно, как это у них, пчел всё это получается. Как ульи устроены (их у нас называли, почему-то колодками). Пасечник никогда не отказывал в медовом угощении, но и мы не злоупотребляли визитами, один два за лето не больше.

Детство, отступление

Итак, деревенский люд вернулся с работы. Хозяйство, пахота по дому, коров подоить, работы хватало. Молодежь собирается на толчок. Это не то, о чем вы подумали. Это отполированная подошвами до паркета земляная площадка посреди деревни. Гармошка, танцы до упаду, обжиманцы, частушки. ВИА как-то в нашей деревне не образовалось, не те времена. Веселиться молодежь, ну и мы, пацаны, при этом первые зрители. Особая доблесть, парню тиснуть девку за титьку, визг скорее кокетливый, чем обиженный, внимание обратил, надо присмотреться - соображает деваха… Тем не менее, нравы были вполне пуританские: прошелся с девкой по деревне два три раза, - женись. И женились, и детки рождались, все как везде на Руси. Мы еще до таких высот не доросли. Зимой танцы переносились в клуб.

Детство, продолжение

В шестом классе я первый и последний раз за все школьные годы напился. Мой одноклассник, Сашка выдавал свою старшую сестру замуж. Свадьба в деревне событие, гуляет как минимум полдеревни, не меньше двух-трех дней, обычно глубокой осенью, летом некогда. Мы, ребятня, крутимся поблизости, событие редкое, шумное, интересное. Попался я на глаза тетушке невесты, она стояла как раз на раздаче самого интересного, самогонки. Позвала, налила в алюминиевую кружку, почти до краев, протянула через открытое окно – на, Валерка, выпей. Валерка выпил. Подразвезло, дошел до дому, лег на свой диван, правда, постелить постель забыл. Пришел отец с работы: ты чего не постелился, давай ка… Я встал, меня прилично качнуло. Отец диагноз поставил мгновенно, и мне прилетела нехилая оплеуха. Ни до, ни после отец таких воспитательных мер не применял, как то не принято было в семье. Запомнил надолго – пить салаге не положено.

Комментарии   

0 # Ольга Полещук 28.02.2017 04:58
Превосходно. Послала дочери, она в восторге. С нетерпением жду продолжения
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать
0 # Валерий Журавлев 15.03.2017 20:34
Оленька, приятно что вам с Маришкой понравилось.
Ты дальше первой части продвинулась?
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Поиск на сайте

Последние комментарии

  • НАБРОСКИ УЖЕ ПОЧТИ ТОМИЧА ч.2

    Валерий Журавлев 20.12.2017 14:07
    Григорий, спасибо за отзыв. Мой первый текст Саша сам разбил на 4 части, на мой взгляд - зря, он ...
     
  • НАБРОСКИ УЖЕ ПОЧТИ ТОМИЧА ч.2

    Валерий Журавлев 20.12.2017 10:38
    Спасибо за отзыв, но где же мат?
     
  • НАБРОСКИ УЖЕ ПОЧТИ ТОМИЧА ч.2

    Григорий Абрамочкин 18.12.2017 19:28
    Ладно, ушли от темы. Твой пассаж о Булате Окуджаве - бальзам на душу! Я постарше - мы сами делали ...
     
  • НАБРОСКИ УЖЕ ПОЧТИ ТОМИЧА ч.2

    Григорий Абрамочкин 18.12.2017 19:22
    Повторюсь - окунулся в детство! Хорошо написано, реально и, как говорила мать - правдиво! От себя ...
     
  • НАБРОСКИ УЖЕ ПОЧТИ ТОМИЧА ч.2

    Григорий Абрамочкин 18.12.2017 18:42
    Валерий Иванович! Испытываю вину, что не прочитал враз все части опуса (я и сейчас не нахожу ч.ч.

Кто у нас?

Сейчас 66 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте